Все происходило слишком быстро. Каллисто, в последний раз использовавшая боевые заклинания лет пятнадцать, а то и двадцать назад, в компании любимой кузины Алекто и ее брата Амикуса, была совершенно не готова к настоящей битве. Битве, где каждый из присутствующих рисковал превратиться в маленькую горку бесполезного пепла, закончив свое существование так внезапно и так… бессмысленно? Страх буквально парализовал женщину и она замерла, наблюдая за происходящим из своего укрытия, которое впрочем с каждой минутой становилось все сомнительнее. Ее глаза следили за событиями вокруг: за Рабастаном, которого случившееся будто совсем не удивило, и одним из его верных псов Долишем, старающимся подобраться поближе, чтобы защищать своего хозяина; за аврорами, которые реагировали быстро, но все равно будто слишком медленно; за чертовыми сопротивленцами, которых без труда можно было отличить от нормальных людей даже среди всей этой суматохи, ведь внешности, которые они использовали в качестве прикрытия, оставались все такими же голодранцами с татуировками и в грязных кедах.

Каллисто не сомневалась, что все они под действием оборотного зелья, уж слишком хорошо ей был известен механизм их работы. С каждым годом, а в последнее время даже месяцем, ей все чаще приходилось сталкиваться с их бесконечными жалкими попытками свергнуть режим темного лорда, а иногда даже взаимодействовать с ними, потому сомнений относительно на столько предсказуемых вещей не возникало. Любопытно было, пожалуй, разве что узнать, выбирали ли они подобные неуместные образы намеренно, чтобы лучше выделяться в толпе, или это привычка вечно барахтаться в дерьме и грязи так о себе напоминает? Впрочем, времени думать об этом совсем не было. Подоспевшие авроры, окружившие их с Министром, заставили волшебницу немного успокоиться, вспоминая о том, что она тоже вовсе не беспомощна. А уж когда широкие плечи одного из хранителей порядка закрыли ее от окружающих в совсем уже поредевшей тьме, Эйвери окончательно взяла себя в руки. И как оказалось, очень даже вовремя. Обернувшись, она заметила девушку, выставившую свою палочку в сторону ее защитника, и громко крикнула:
— Слева! —

Аврор среагировал молниеносно, выпуская яркую зеленую вспышку до того, как эта несчастная успела отразить удар, и хрупкое тело обмякло, безжизненно падая на пол. Это зрелище подействовало на волшебницу воодушевляюще, ей вдруг показалось, что в этой боевой магии нет совершенно ничего сложного, и она сама может ничуть не хуже. Потому, рассмотрев в противоположном конце зала паренька со светлыми волосами и слишком уж добрыми глазами, она прицелилась и произнесла:
— Сектумсемпра. —
Заклинание вылетело четко и уверенно, направляясь прямиком к цели, однако палочка Эйвери, по всей видимости совершенно не ожидавшая от своей хозяйки подобной дерзости, дернулась в руках и обожгла ладонь, заставляя Каллисто зашипеть и поморщиться. Тем не менее, инстинкт самосохранения был слишком сильным, чтобы отпустить горячее древко в такой ответственный момент, потому она терпела жгучую боль, продолжая стрелять глазами по залу, чтобы ничего не упустить.

Впрочем, остальные тоже не сидели без дела. Оглушающий грохот взрыва на мгновение заставил время будто остановиться, и те, кто был достаточно далеко, чтобы не погрузиться в облако пыли и пепла, наблюдали за тем, как массивные каменные плиты с оглушительным треском валятся на землю, хороня под завалами не только тех несчастных, что в этот момент как раз пытались убежать, но и ближайший выход, до которого министру и его свите добираться было ближе всего. Теперь у них оставался лишь один путь - в противоположной стороне просторной залы, прямо там, где за колонами прятались сопротивленцы, нанося свои надоедливые удары. Один из них как раз добрался до пригнувшегося из-за взрыва аврора, заставляя его тело плашмя упасть на пол, и Каллисто, чувствуя, как внутри нее разгорается пламя ненависти и желания отомстить, вновь вскинула свою палочку, направляя ее на девушку, что лишила Министра и всех, кто был с ним за одно, одного из охранников.

—Империо! — произнесла она уверенно, понимая, что в этой магии разбирается явно лучше, чем в боевых заклинаниях. Управлять чужим разумом ей благодаря собственной работе приходилось нередко, потому, когда сопротивленка поддалась без особых усилий, Эйвери лишь самодовольно ухмыльнулась. Она могла бы заставить ее вонзить осколок разбитого зеркала себе в шею, устраняя тем самым еще одну тварь, решившую что она лучше знает, каким должен быть этот мир. Но это было бы слишком просто и слишком глупо. Потому волшебница велела девушке развернуться и направляться прямиком к прятавшемуся за одной из колонн парню: высокому, тощему и лысеющему, с явно проступающими жилами и выглядывающими татуировками.

— Атакуй его. Выстрели ему в колено. — молча приказывает девушке Каллисто, и та повинуется, и кажется даже попадает, однако рассмотреть что-то более внимательно волшебница не успевает. Все вокруг снова погружается в темноту, будто они оказались под черным куполом, не пропускающим и луча какого-либо света. Она слышала, как где-то справа Министр со сталью в голосе снова и снова произносит вызывающие огонь заклинания, но не видела вспышек, и не знала, достиг ли он своей цели. Страх парализовал ее, и она попятилась назад, пока в какой-то момент не уперлась в кого-то плечом. Замерев, она подняла зажатый в здоровой руке флакончик с заколдованными духами, и тихо шепнула:
— Кто здесь? —

Отредактировано callisto avery (2025-12-27 19:24:27)

Подпись автора

Шеймус готов вновь ринуться в бой, но кто-то оказывается шустрее и атакует его. Финниган на голых инстинктах приподнимает руку с палочкой ещё выше, закрываясь от белоснежного луча, режущего только глаза – фигурально – и наручи, очень даже буквально. Шеймус слышит треск, с которым лопается защитный материал, но это всё ещё мелочи, ему всё ещё везёт – в отличие от кого-то, всё же поймавшего зелёную вспышку.

Стряхнув с рукава бесполезный обломок наручей и заодно с ним каменную крошку, Финниган озирается в поисках метнувшего в него колюще-режущее, и в лёгком удивлении приподнимает брови, обнаружив министерскую подстилку, швыряющуюся направо и налево заклинаниями. Это что же, глас режима не только ртом работать умеет, получается. Хотя за спину аврора она всё-таки благоразумно прячется. А рядышком ещё один потомок горного тролля со значком на груди, самодовольно лыбится, глядя на очевидно мёртвое тело на полу. Шеймус напряжённо пытается разглядеть, чья там оборотка, чей это человек, не Клио ли. Но за стоящей в воздухе взвесью камня, мрамора, гари и заклинаний, против которых то и дело приходится обновлять щиты, справиться с этим решительно невозможно. Сомнений не вызывает одно – это кто-то из них, сопротивленцев.

Пока он отбивает пару оглушающих, Рон уже разбирается с любящим Аваду ублюдком, но вместо удовлетворения Финнигана затапливает такая знакомая, окрашивающая мир гриффиндорски-красным, злость. На режимных шавок, вгрызающихся в глотки по первому тяфку своего вожака, убивающих без разбора, ломающих жизни, семьи, выжигающих мозги и сердце дотла, просто чтобы упиться собственной вседозволенностью. Да, завтра газеты будут захлёбываться слюнями, упиваясь красочными описаниями зверств ворвавшейся на праздник оппозиции, и даже не будут неправы. Но это только закономерный ответ на очередную попытку забрать чужое. Куда более соразмерный, чем аттракцион вверх тормашками в ответ на непростительное.

Шеймус смотрит на трепыхающееся под потолком тело, и ему кажется, что этого мало, слишком, слишком мало. Да, их задача сегодня – создать максимальный хаос. Да, кто-то из попавшихся под горячую руку или Бомбарду, точно не выживет, хаос требует жертв, но большинство – хвала достижениям современной колдомедицины – просто перегрузит Мунго. Но они этого не заслуживают, не авроры, добровольно лезущие в это дерьмо. Не холёные сучки, проникновенно вещающие о том, какой у нас тут оказывается дивный новый мир, который грязные отщепенцы пытаются разрушить.

- Авада Кедавра, - невербальная формула в голове звучит чётко, без доли сомнения, рука крепко сжимает древко палочки, движение резкое, выверенное, и с кончика послушного оружия вылетает мощный зелёный луч, пробивая грудь аврора, сбивая мразь с ног с такой силой, что он отлетает в другой конец зала, роняя на своём пути кого-то ещё. Не страйк выбил, конечно, но тоже неплохой такой бросок.

Он уже готов метнуть следующее заклинание в оставшуюся без своего живого щита пропагандистку, но её уже кутает в себя новое плотное облако тьмы, и Финниган разочарованно отворачивается, не рискуя раскидываться чем-то серьёзным вслепую.

- Вот долбоёб, - по сложившейся славной традиции шипит он сквозь зубы, имея в виду, конечно же, Корнера, со стороны которого прилетел новый блэкаут. Но, сказать по правде, это просто привычка и досада на то, что лишили игрушки, так-то финт со вторым выходом хорош, хоть и привлёк внимание к усатому… а нет, сегодня косатому, трюкачу. И когда куда-то в сторону Майки несётся огненный шар, послать невербальное остужающее огонь заклинание – это тоже дело рефлексов. Они слишком весело срутся друг с другом, чтобы дать каким-то херам моржовым ёбнуть этого долбоёба.

Что там из этого вышло, Шеймус уже не глядит, снова меняя местоположение и под задорный лязг бьющейся посуды прячется за очередную колонну.

Подпись автора

джинни ♥

[indent] Джон не любит двигаться по наитию. он привык видеть цель, видеть путь и куда ему идти, и уж тем более не собирается бездумно швыряться заклинаниями, уповая на удачу, что попадет во врагов. Тем более уже стало очевидно, что даже близкий друг может оказаться под личиной и быть не тем кем кажется. Но это осознание не позволяет убивать невинных людей, до тех пор ему не отдадут такой приказ, поэтому остаётся выполнять первостепенный и самый важный - защита министра, он ни в коем случае не должен пострадать. Он является гораздо более важной фигурой, чем тот же Темный Лорд, которого уже не видели года, и остаётся верить словам его приближенных, уверяющих что всё хорошо, что Лорд силен как никогда прежде. И может быть у многих одно только его имя вызывает страх, но Долиш никогда не относился к этим людям, он был для него какой-то страшной сказкой, которой пугают детей, истинный тот, которого ты видишь, тот который отдаёт напрямую приказы, тот который одним взмахом руки может тебя уничтожить.  Не физически, нет, как человека, скинет тебя на самое дно, где придавит ботинком, оставляя возможность делать маленькие вздохи, но ты уже не живешь, ты уже просто существуешь, пустая оболочка. Вот почему он предан Министерству Магии, а главное Министру, он признает силу, не только в магическом виде, но и в ментальном, И Рабастан Лестрейндж обладал всеми этими качествами, им можно было восхищаться, его можно было бояться, за ним можно было следовать. Джон следовал.
[indent] Он весь обращается в слух, именно на те звуки, которые происходят вблизи, умудряясь уворачиваться от паникующих людей, которые как слепые котята тыкаются мордочками в разные стороны, пытаясь найти мамкину сиську. Что ж за эту науку он должен благодарить Сайласа, за то, когда он удерживал его в подвале, когда приходилось оставаться одному ночами в темноте, боясь того, придет к тебе человек или животное, возьмут тебя для удовлетворения своего сексуального голода или просто голода. Выйдешь ли ты по итогу живым из этой тьмы. Даже по прошествии десятилетия, ощущение оставались двоякими, да они изменили Джона, изменили его отношение ко многому, но всё равно внутри образовывалась каша из разных чувств, и он дал этому клубку название - благодарная ненависть. Она порой сворачивалась и дарило какое-то инородное тепло по отношению к оборотню, а в следующее мгновение цеплялся мертвой хваткой в горло, желая сорвать последний вздох с этого невыносимого рта. Но не сейчас. Ведь только благодаря "обучению", Джон оказывается на краю тьмы, которая пусть и редела, потихоньку растворяясь, но всё ещё представляя сложность для окружающих. И летящий сбоку стол говорил о том, что кого-то ничего не останавливало, даже если пострадают свои же.
- Редукто, -  палочка единственное с чем Джон никогда не расставался, даже если шел на семейный ужин в поместье своего отца, потому что они все были в состоянии войны, а значит должны быть всегда начеку, но чтобы такой бардак был на свадьбе министра. Что ж полетят головы тех, кто переживет данную ночь. И что же лучше - умереть смертью храбрых защищая свой мир или умереть как неумеха, провалившее задание по устройстве охране на одном из самых важных мероприятий магического мира?  Стол растворяется, превращаясь в пыль, и на полу остаются кровавые ошметки какого-то неудачливого сопротивленца, попавшего под действие заклинание.
[indent] И происходит одновременно несколько событий, который яркими вспышками отмечаются в мозгу Долиша, с одной стороны Каллисто Эйвери удаляется в обнимку с какой-то неизвестной, но при держа палочку наизготовку, с другой стороны один из личных телохранителей министра запустил боевое заклинание в своего же, пока тот стоял к нему спиной. Решать приходилось быстро.
- Петрификус Тоталус Трио - летит в помощницу Рабастана и её сопровождение, скорее как профилактика, чтобы заглушить сирену звучащую в голове, это смотрится инородно и не правильно, но у него и нет времени полноценно сосредоточиться на том, получилось ли у него, ведь телохранитель мог в любой момент подобраться к Лестрейнджу. -Экспульсо! на ходу выкрикивает Джон, двигаясь в сторону колоны, за которую отлетел охранник, не особо задумываясь, что мог ошибиться, и может тот на самом деле уничтожал кого-то под обороткой. Как сказал бы один небезызвестный оборотень у Долиша включился собачий нюх, который чуял неприятеля.
- Какого драккла? Кто ты? -  палочка направлена в некогда сторонника, и любое его неосторожное движение активирует очередное заклинание, которое уже готово сорваться с языка Джона.

Отредактировано john dawlish (2026-02-03 15:18:28)

Подпись автора

вот мои документы

Если бы не отец, вина за гибель Генри окончательно бы её доконала.
Поначалу Тонкс, отстраненной от всех оперативных задач, хотелось выть от вынужденного погружения в себя и собственные мысли.
Бесило все.
Запах хлорки, остывший столовский суп, прогулки на воздухе. Она спала без сновидений под надзором штатных психологов и пила горькие настойки вперемешку с антидепрессантами.
Всего три месяца, и мир  начал возвращать себе краски, те самые, которых Тонкс не замечала уже много лет.
Ей снова захотелось жить.
Нет… по-настоящему ЖИТЬ.
Раньше она часами изучала извилистые трещины на побелке, лишь бы не закрывать глаза, не проваливаться в кошмарный сон и не встречать там Люпина или Молли. Вина за форпост и смерть Генри не покинула Тонкс, нет, но словно поблекла, став частью общей, длинной, местами веселой, местами печальной истории её жизни..
Отец приходил нечасто. Он не заводил разговоров о «светлом будущем» и не взывал к её благоразумию — просто сидел рядом, чистил яблоко, точил нож или приносил её любимые чипсы с крабовым вкусом. В его молчании не было упрека, он не расспрашивал дочь о том, как идут дела, что она сегодня делала или видела. И Тонкс была ему за это очень благодарна…

***

Близко! Цель так близко!
Тонкс не успела произнести и звука, как её оглушило взрывом и отбросило к колонне, приложив спиной о резной камень так, что хрустнули ребра и мигом выступила на губах алая пена. Грохот сменился тонким, свербящим писком в ушах. Тонкс попыталась вдохнуть, но вместо спасительного кислорода в горло попала теплая, липкая соленая влага… Странно, но боли в привычном понимании не было. Была одуряющая, тяжелая пульсация в затылке и ледяной холод, быстро расползающийся от середины позвоночника по рукам к пальцам. Приоткрыв глаза, она увидела, как её рука — всё еще рука Дэрила Лоуэна — бессильно скребет по усыпанному гранитной крошкой полу, пытаясь нащупать переломленную у основания палочку. И… ноги в запорошенных каменной пылью и крошкой ботинках… а подняв взгляд и их обладателя, настойчиво повторившего вопрос.
Она снова открыла рот, пытаясь выдавить имя Лоуэна, но из горла вырвался лишь тягучий, свистящий хрип. Грудь сдавило так, будто на неё уселся гиппогриф и Тонкс потянулась к  воротнику неслушающими пальцами пытаясь расстегнуть пуговицы рубашки.
— Кхастор… с…слукхжба… бе-безопасности…

Отредактировано gilderoy lockhart (2026-03-06 17:06:36)

Подпись автора

.

Церера не умеет сопротивляться шуму — он входит в её сознание острыми иглами, прошивая насквозь оболочку, которую она так бережно выстраивала годами в секции гоблинской литературы в фамильной библиотеке. Отец прекрасно знал об этой её особенности — он видел, как дочь бледнеет и замирает при каждом резком звуке, знал, что шум причиняет ей почти физическую боль, но сегодня это не имело значения. Её присутствие на празднике было неотъемлемой частью церемонии, живым доказательством нерушимости чистокровного рода и его собственного триумфа, а потому её чувствами пожертвовали так же легко, как жертвуют пешкой ради контроля над центром доски — в конце концов, она далеко не центральный персонаж в этой политической стратегии, и ей был уготован совершенно другой сюжет.

Кастор и Поллукс помнят об этом и пытаются увлечь сестру за собой, выходя из зала: их пальцы впиваются в её предплечья с такой силой, что у нее под кожей начинают ныть мелкие косточки. Пространство в этот момент делает свой ход: тьма, паника, и огромная люстра, весившая несколько тонн и украшенная тысячами хрустальных подвесок, срывается со своих золоченых цепей. Звук её падения — утробный грохот, за которым следует взрывная волна из пыли, штукатурки и острых осколков. Руки братьев исчезают так же внезапно, как и появились — из ее реальности их вырывает плотным людским потоком и хаосом сражающихся тел, а саму Цереру отбрасывает назад, к тяжёлым колоннам северного крыла.

Где-то среди каменной крошки она оседает на пол, нелепо расправив юбки своего тяжёлого парчового платья, которое шилось специально для сегодняшнего вечера. Инстинктивно, так же как она делала в детстве, когда братья начинали слишком громко спорить за обеденным столом, она прижимает ладони к ушам, жмурится с такой силой, что перед глазами плывут багровые пятна, но даже это не помогает заглушить какофонию боя.

Всего в паре метров от себя она слышит тяжелое дыхание, а затем имя родного брата — ногти Дэрила судорожно скребут по усыпанному гранитной крошкой полу. Она хочет позвать его, хочет спросить, что ей делать дальше, но её голос застревает в горле, пересохшем от пыли. Она пытается подняться: её движения неуклюжи из-за ткани, которая намоталась на ноги и тянула вниз, Церера мешкает, пытается нащупать опору скользкими от пота ладонями на мраморном полу.

Для тех, кто сражается по ту сторону, Церера не была женщиной, прожившей всю свою сознательную жизнь за закрытыми дверьми отцовского особняка. Она не была дочерью Министра, человека, которого одни считают спасителем, а другие — тираном. В этой мгле она превратилась в неясный контур, в случайное движение за обломками колонн, в неопределенность, которая в таком аду трактуется как сигнал к атаке. Церера была кем угодно, но не человеком, больше всех нуждающимся в помощи.

Внезапный хруст заставляет её вскинуть голову: огромный кусок капители, подрезанный заклинанием, срывается вниз вместе с градом острых, раскаленных осколков. Один из них бьет её в грудь, в то время как основная масса камня с грохотом падает на подол её платья и ноги, лишая последней возможности двигаться.

На белоснежном кружеве, над которым долгие недели трудились швеи, вышивая жемчугом узоры в виде лилий, теперь расцветает нечто иное. Неестественно темное пятно быстро захватывает территорию, пропитывает слой за слоем дорогую ткань, превращая её в теплую липкую массу. Церера пытается вдохнуть, но в груди что-то хлюпает и вместо спасительного воздуха её гортань наполняется соленым, металлическим привкусом, который она уже не может сглотнуть.

Где-то посреди разрушенного зала стоит Рабастан Лестрейндж — статуя древнего воина, изваянная из гнева и власти — его палочка оттесняет нападающих и защищает то, что он считает своим по праву крови — государство, репутацию, собственность, включая детей, жену и этот особняк с его древними колоннами. Он ищет свою новую жену, он отдает приказы подчиненным, его глаза горят азартом политической схватки, которая наконец-то стала открытой и честной.

Она хочет позвать его в последний раз, нарушить свою первую заповедь и закричать так громко, как только сможет, но её губы лишь беззвучно шевелятся, выпуская маленькое облачко пара. Когда её голова мягко опускается на холодную поверхность, Церера в последний раз видит огненные вспышки, которые кажутся ей далекими, праздничными фейерверками. Она уходит так же, как жила — не замеченная никем, не оплаканная теми, кто должен был её защищать, став случайной жертвой в войне, и тишина принимает ее, как свою.

Отредактировано ceres lestrange (2026-03-29 22:17:58)

Подпись автора

daddy, why did u eat my fries?

[indent] Взгляд Джона отмечает поломанную палочку, что даёт возможность уменьшить опасность данного человека, на какие-то проценты, но не ослабить полностью бдительность. Поэтому только имя сына министра на мгновение останавливает почти соскользнувшее с губ заклинание, когда подрагивающие пальцы потянулись к груди, никто не отменял наличие второй запасной палочки, особенно, если он отвечал за безопасность.
- Плохо выполняешь свою работу. И с каких пор Кастор, служба безопасности стреляет по своим же? - конечно, ни Джон ни этот неизвестный не были дураками, но всё равно Долиш обращается к тому именем сына министра, надежда поймать в ловушку? выяснить правду? Что-то привязывает его к нему, не даёт переключиться, не даёт просто кинуть остолбеней и потом разобраться с последствиями, но чутье, заразное животное чутье, свербит в груди, заставляя узнать сейчас и никак не позже.
- Дэ... Дэрил Лоуэн...! Я Дэрил... Л...,- на полуслове мужчина закашливается, окропляя и без того испорченную рубашку сгустками темной крови, в которой явственно проступают инородные ошметки, что-то от  внутренних органов. Если в ближайшее время не оказать помощь это может закончиться плачевно. Останавливает ли это Джона? Конечно, нет.
- Уверен, что хочешь чтобы под таким именем похоронили? - и давая вздохнуть запускает боевое в ногу, разрывая мышцы, надеясь, что новая порция боли заставит выдать нужную информацию, заставит забыть о масках (если таковые есть), сказать всё что знает. Сколько он таких видел, кто готов был предать собственную мать, лишь бы дать то, что жаждали услышать, и лишь единицы не сдавались либо борцы, либо безумцы, но это две крайности одной и той же сущности. И если раньше Джон признавал только первых, то в последнее время вторые даже стали вызывать больше уважения. Извращенное виденье мира. Но каков мир, такое и виденье.
- Спроси Кастора - новая волна боли выбивает из легких остатки воздуха. Она не кричит — на это нет сил — лишь глухо хрипит, выгибаясь всем телом, пока по ноге толчками начинает разливаться густая, темная кровь, смешиваясь с грязью на полу.
- После, обязательно, почему он таких не компетентных работников приставляет к министру,- палочка почти упирается в грудь, залитую кровью, когда Долиш наклоняется и решает найти подтверждения его словам, сделать оборотку не проблема, а вот подделать удостоверение службы безопасности очень проблематично, к тому же в последнее время добавили дополнительные средства защиты и определения оригинальности. И меньше всего хотелось верить, что совершенного солдата могли устранить. Руки резко прохлопывают карманы, где действительно находится переливающая карточка на имя Дэрила Лоуэна, и какая-та колдография, которую Джон уже почти отбрасывает как нечто незначительное, но периферийное зрение улавливает всполохи чего-то яркого. С неё на него улыбаясь смотрит Нимфадора Тонкс, крепко прижимая к себе мальчишку, неуловимо похожего на неё, она двигается переводя свой взгляд на ребенка, показывая кому на самом деле предназначается эта открытая счастливая и любящая улыбка, - нет! Этого не может быть. Откуда?! Он разворачивает карточку к мужчине, он должен радоваться, что был прав, что не зря зациклился на этом неизвестном охраннике, но ведь всё не может быть так просто, всё не может быть вот так.
Тонкс хрипит, вжимаясь затылком в холодный пол, и каждый вдох теперь дается с боем. Внутри всё клокочет, будто легкие превратились в рваное тряпье. Но даже сквозь эту агонию она видит, как Джон замирает. Как его пальцы перебирают бумаги и натыкаются на неё.
Яркое пятно на фоне серой пыли и багровой юшки.
Сердце пропускает удар. Тонкс смотрит на колдографию широко раскрытыми, мутными глазами. Эта карточка... она не должна была быть здесь...
Горькое, паническое осознание прошило разум быстрее любого заклятия. Она хранила эту колдографию для матери. Хотела отдать при встрече, спрятать в её ладони, с гордостью шепнуть: "Смотри, какой он уже большой" — но в суматохе попросту забыла. Только теперь, подарив жизнь Тедди, Тонкс, наконец-то, по-настоящему поняла собственную мать. Поняла эту отчаянную, животную, всепоглощающую любовь, готовность без раздумий броситься в Бездну ради своего ребенка. Острая, удушающая вина резанула по сердцу больнее проклятия: она так и не успела сказать Андромеде, как сильно благодарна ей за эту любовь. За каждую каплю нежности и защиты, которую в юности так беспечно принимала как должное, и на которую так редко, так катастрофически мало отвечала взаимностью.
Тонкс видит, как меняется его лицо. Как в глазах матерого аврора привычная жестокость смешивается с чем-то похожим на суеверный ужас. Ей хочется рассмеяться, но изо рта вырывается лишь новый сгусток темной крови.
Ему хочется убедить себя, что это возможно было изъято у невесты, может министр приказал избавиться от любых следов её прошлой недостойной жизни, и тот просто забыл во всей этой кутерьме. Или наоборот это сопротивленец под обороткой хотел передать на память, от семьи. Пальцы впиваются в древко грозясь его переломить, пока он борется с собственным разумом, пытается поверить в любую версию, кроме той самой очевидной - перед ним беспомощная и умирающая Нимфадора. Та в ком течет одна из самых чистейших кровей - Блэков, в которой добавлена недостойная кровь грязнокровки, та, которая смогла полюбить оборотня, родить ему ребёнка. Она была словно отражением Долиша, вот только это было сильно искривленное зеркало, почему там где одному доставались розги и презрение, другая получала тепло и ласку, шепот за спиной и преданные друзья, запретная любовь, не способная ничего породить из себя и полноценная семья. Зависть разъедала внутри, и она же сковывала члены, не давая принять решение, частичка старого Джона Долиша кричала о том, что надо пленить человека, что это будет ценным уловом, и отомстить за все те разы, когда эта семейка преграждала ему путь, нарушала все планы. Но другая, нестабильная и безумная требовала закончить всё здесь и и сейчас, окончить эту обоюдную агонию, внутреннюю и внешнюю.
- Считай это последней милостью, - рука дрожит, направляя палочку, а затем замирает, короткий вдох, секунда слабости, когда ресницы подрагивают прикрывая глаза, отстраняясь от окружающей бойни, и вытаскивая наружу всю ненависть, которая есть в нём, чтобы направить в одного человека, способного это впитать, и может подарит хоть глоток свободы, - Авада Кедавра. Прощай, Тонкс Зеленая вспышка стрелой пробивает грудную клетку, Джон не отводит взгляд, ловя как жизнь погасает в глазах, и возможно вместе со вздохом свободы, чувствует как лопается струна, соединяющая его с прошлым.

Подпись автора

вот мои документы

– Она такая крошечная, – Тед, сам не понимая почему, чуть приседает и отводит корпус назад, когда ему впервые дают взять Нимфадору на руки, будто боится неловким движением причинить вред этому невероятно маленькому, тёплому существу, и одновременно сам же оттягивает момент, растерянный и потрясённый.

Но стоит ей оказаться у него на предплечьях – всей замотанной в лимонные пелёнки, копошащейся крошечными ручками и ножками, зевающей, причмокивающей – как Тонкс вдруг смеётся сквозь слёзы: открыто, громко, шмыгая носом и переводя взгляд то на Андромеду, лежащую на кровати усталую, бледную, но безупречно красивую, то обратно на дочь, словно всё ещё не верит, что это теперь их.

Влага катится по щекам сама собой, и он даже не пытается её скрыть. Только осторожно приподнимает правую руку вместе с малышкой, неловко и бережно, и утирается плечом.

– Спасибо, родная, – в Теде разливается какая-то совсем глупая нежность, а следом за ней приходит тяжёлое чувство ответственности, и они смешиваются внутри в тугой ком совершенно новых ощущений: что он всё выдержит, всё сумеет, всё сделает правильно. Всего один день, а он уже словно стал старше. Молодой Тед даже вытягивает спину, важный до невозможности папаша, пока Меда не сбивает настрой своим язвительным, но совершенно уместным замечанием.

– Я на эту кушетку больше ни ногой, – хмурится она, и от этого становится лишь величественнее, настоящая королева, – с тебя причитается, Тонкс. Для начала не урони её на пол. Что-то с ней случится – я тебя прибью.

***

Тед пробирается через коридоры отеля почти без препятствий: после заколдованного помещения, где Орсон проводил свой ритуал, весь верхний этаж кажется вымершим. Первый охранник выныривает на повороте внезапно, с поднятой палочкой и бледным от напряжения лицом, но Тед оказывается быстрее – зелёная вспышка срывается с кончика палочки без промедлений. Второй появляется у лестницы, кричит что-то неразборчивое и бьёт режущим проклятием. Тед закрывается Протего, чувствуя, как защита трескается от удара, и отвечает второй Авадой. Третьего он лишь слышит повыше, но не преследует: вместо этого спускается дальше, где по плану находится главный зал. На ходу вытаскивает из-под куртки Аласторовский Глок, занимающий место в левой руке.

Шум битвы не перепутать ни с чем, как и паникующих гостей, разбегающихся по коридорам крысами с тонущего корабля. Осталось их немного, большинство наверняка успело свалить ещё в первые минуты, когда стало ясно, что вечер перестал быть томным. Стены вибрируют так сильно, что дрожь уходит в кости, пространство гудит от чудовищной концентрации магии, стянутой в одну точку, и дыхание Теда буквально электризуется, пропуская через лёгкие чистый адреналин. Последний раз он чувствовал что-то подобное в Каррег Кеннане, когда сражался против Крампа и его прихвостня, которого Тонкс зря не пристрелил в голову.

Из полуразрушенного входа в зал валит пелена пыльной дымки, оседает на коже, волосах, лезет прямо в глаза, вызывая жжение. Тед резко взмахивает палочкой, расчищая пространство вокруг себя от крупных обломков стены, каменной крошки и отяжелевшего воздуха. Только после этого ему удаётся сфокусироваться на происходящем хаосе: на вспышках заклятий, рваных фигурах, пляшущих по залу в боевом кураже. Внешность Нимфадоры – чужое лицо охранника Лестрейнджевого сынка – он запомнил хорошо, но сейчас всё равно не может её найти. Проходят бесконечные мгновения, несколько заклятий срываются с его палочки на автомате, одно – в ответ, другие – на опережение, прежде чем сквозь грохот и треск рушащейся кладки до него доносится чёткое, громкое, ясное и родное – ПАПА!

Сердце Теда на секунду остановилось.

Нимфадора, тот мужчина, которым она есть в этот миг, лежит распластанная на полу среди обломков, как тряпичная кукла, небрежно сброшенная на пол. Тед не видит ни крови, ни палочки, ни лица толком не видит – только силуэт. Его притянул сам голос. Он не успевает среагировать. Ничего не успевает. Вообще. Абсолютно. Просто стоит там и смотрит, как зелёная вспышка света пронзает грудь Ним, расползается по телу мелкой, ядовитой сетью, добирается до подбородка и рассеивается окончательно.

Мужской облик бугрится на коже, сходит с неё невероятно быстро, быстрее, чем Тед когда-либо видел, оставляя после себя привычные черты Нимфадоры: знакомое лицо, неестественно спокойное в этом кошмаре, тонкий стан, раскинутые руки и копну волос. Тед замирает в хрестоматийном, тупом шоке. Где-то глубоко в мозгу вспыхивает сигнал, но он отбрасывает его мгновенно. Взгляд соскальзывает с Ним на того, кто ударил её, и мир вдруг сужается до одной точки – к тому самому дружку Сайласа, что схлопотал его пулю в замке. Тонкс не думает. Он просто поднимает левую руку и выпускает в него весь оставшийся магазин. На последней пуле Тед резко вскидывает правую руку вверх и бьёт палочкой в потолок, кастуя красные огни к отступлению.

Его больше не интересует ничего, кроме этой фигурки на полу. Он направляет древко на дочь и притягивает её к себе Аккио, поднимает Левикорпусом и утаскивает за стены коридора. Тонкс хотел встретиться один на один с Рабастаном. Тонкс думал, что вместе с Ним они зачистят хотя бы часть этого кодла. Тонкс был уверен, что битва закончится их громкой победой. И... ничего из этого не произошло.

Тед магией поднимает дочь себе на руки и пересекает отель так быстро, как только может, почти не разбирая дороги. Он идёт к выходу, к любой точке вне этого проклятого здания, откуда можно трансгрессировать подальше от эпицентра.

Оказавшись на опушке ближайшего леса, Тед опускает Нимфадору на землю, укладывает её на спину и встаёт на колени сбоку. Запрокидывает ей голову, приподнимает подбородок, пальцами освобождая дыхательные пути от пыли и мелкой каменной крошки. Затем наклоняется к лицу, слушает дыхание, следит за движением грудной клетки и, не уловив ничего, сразу начинает реанимацию. Отец зажимает ей нос, плотно накрывает её рот своим и делает два ровных выдоха. После этого сцепляет пальцы и ставит их основаниями ладоней на середину грудины, выпрямляет руки в локтях и начинает ритмично давить, не сбиваясь даже тогда, когда земля под коленями скользит от мокрой травы. Тридцать нажатий, два вдоха, снова тридцать нажатий, снова два вдоха.

– Ну же, доченька, давай, приходи в себя, – Тед работает, упрямо удерживая темп. Самый маггловский способ, самый простой и надёжный, но этого оказывается чудовищно мало. И где-то между очередной серией компрессий и проверкой дыхания он хватает палочку, ставит кончик древка ей к груди и выпускает первый короткий разряд, заставляющий тело Нимфадоры дёрнуться на земле. Тут же проверяет пульс, не находит, опять давит на грудину, не давая себе ни секунды остановки. Ещё тридцать нажатий, два вдоха, палочка к груди, второй разряд. Тело в очередной раз выгибается, пальцы Теда скользят к шее, ищут ответную пульсацию, и, не получив её, он возвращается к выверенному кругу первой помощи, в чём, как он думает, ещё есть шанс.

Не урони её на пол. Что-то с ней случится...

Осознание появляется медленно, поднимаясь ледяной волной от живота к горлу, и Тед впервые в жизни чувствует такой дикий, первобытный кошмар, перед которым меркнет всё, все прежние страхи вместе взятые. Он смотрит на лицо дочери и на какое-то мгновение перестаёт понимать, где находится, как дышать, зачем у него руки, почему мир всё ещё стоит на месте. Внутри что-то рвётся беззвучно, и ему кажется, что именно сейчас он сошёл с ума.

Сердце Теда на секунду остановилось. Сердце Ним – навсегда.

Он отползает в сторону под дерево, смотрит на дочь полными ужаса, широко распахнутыми глазами. Слёзы льются сами по себе, Тед даже не моргает. Решение приходит как случайное, слепое движение: рука сама тянется к Глоку, поднимает, приставляет холодный металл к виску. Тонкс несколько раз глубоко вдыхает и нажимает на курок, зажмурившись в последнюю секунду. Но вместо выстрела раздаётся жалкий щелчок: магазин пустой. Несколько мгновений Тед сидит неподвижно, с пистолетом у виска, не сразу понимая даже этого, а потом рука падает вниз, оружие выскальзывает в траву, и он срывается окончательно – сгибается пополам и начинает рыдать, так страшно и беспомощно, что в этих рыданиях стёрта вся личность, остаётся только человек, у которого на земле в нескольких шагах лежит мёртвая дочь.

Дайсы на выстрелы.

Подпись автора

хай не славою, Бог там з нею.
як присягою на шаблях,
мої предки владали землею:
їм належала ця земля!