РОЗЫСК

Кэрри Льюис не была рождена в золотых пелёнках. Она появилась на свет в семье глубоко религиозных фанатиков, где вера давно стала дубиной, а не спасением. Мать правила домом с ремнём в одной руке и Библией в другой, отец — забитый и молчаливый — работал на скотобойне, пока сам не начал забивать собственных детей. Их принцип «Бог дал — Бог взял» означал для маленькой Кэрри только одно: голод, холод и бесконечные молитвы до онемения коленей.
Старший брат Джейк ушёл из этого ада первым — сбежал в восемнадцать, растворился, как дым. Средний, Фредди, держался сколько мог, прикрывал сестру, шептал ночами, что геенна огненная — лишь страшная сказка, пока мать не запретила ему даже приближаться к девочке. Сама Кэрри, униженная и битая, находила спасение в одном: тайком убегала к соседскому полю, к старому скакуну, и проводила с ним долгие вечера. Животные стали её единственным утешением, а верховая езда — мечтой о свободе.
Всё сломалось в одну ночь. После очередного сеанса «изгнания бесов» обезумевшая мать попыталась задушить дочь подушкой. Кэрри — тогда семнадцатилетняя — ударила её тяжёлым подсвечником. Ударила насмерть — как она думала тогда, — и в панике бежала из дома, не оглядываясь. Вины она не испытывала.
На улице юная Кэрри прибилась к группе таких же отчаянных сирот. Вместе воровали, грабили, убивали. Ей нравилась эта жизнь: абсолютная свобода действий и чувство, что она больше никогда не будет жертвой. Позже, когда бывшие «товарищи» подставили её, она отомстила каждому и стала работать одна. Одиночка, наёмница, она бралась за заказы, которые требовали автономии и железных нервов: устранение проблем, ликвидации, грязная работа для тех, кто исчерпал все легальные средства. Какое-то время Кэрри состояла в небольшой группировке «Иглы» — мелкой, но жестокой ОПГ, где закалялся её характер и где она научилась не оставлять следов.
На смену уличной жестокости пришёл холодный расчёт. Кэрри организовывала собственные схемы: она основала небольшой благотворительный фонд, внешне помогавший сиротским приютам, больницам и бездомным, а на деле служивший идеальным каналом для отмывания денег, полученных за убийства. Чем грязнее был её заработок, тем больше нужд она закрывала чужими руками — искупительная благотворительность на крови жертв, которых она сама же и убирала. Это позволяло ей спать спокойно, не чувствуя себя чудовищем.
Когда тени прошлого подобрались слишком близко, Кэрри инсценировала собственную смерть, изменила внешность и залегла на дно на целых пять лет. Она скиталась: работала поваром, батрачила на плантациях, помогала в сиротских приютах — там, среди чужой боли и бездомных детей, она впервые вдохнула вкус почти нормальной жизни.

Возвращение семьи: братья
Спустя годы, просматривая сайты благотворительных организаций, Кэрри наткнулась на фотографию основателя кризисного центра «Ленин свет». Она сразу узнала эти глаза — Фредди, её средний брат. Не раздумывая, она пришла к нему в центр сама. Встреча вышла рваной, тяжёлой, полной невыплаканных слёз и недосказанности, но с того дня между ними снова пролегла нить. Фредди стал первым родным человеком, которого Кэрри вернула в свою жизнь.
Годом позже, во время одной операции — рискованной, теневой, где Кэрри вновь пришлось вспомнить старые навыки — она лоб в лоб столкнулась с мужчиной, чьё лицо показалось ей пугающе знакомым. Это был Джейк, старший брат, пропавший из её жизни почти два десятилетия назад. Ни он, ни она не ожидали увидеть друг друга в таких обстоятельствах. После первой оторопи и короткого разговора они осознали: кровь не вода, и как бы далеко ни разбросала их судьба, обратно они выплывают втроём.

Новая жизнь: муж и дети
Уже живя под новой личиной, Кэрри встретила мужчину, который перевернул её мир — детектива, честного и принципиального. Он ничего не знал о её прошлом: для него она была тихой, немного печальной женщиной, работавшей когда-то медсестрой. Он влюбился в неё без памяти, и она ответила ему тем же, скрыв лишь ту часть себя, что умела убивать. Они поженились. Позже у них родились двое сыновей-близнецов — её вторая, чистая кожа, ради которой она готова была похоронить наёмницу внутри себя навсегда.
Теперь у неё есть дом, семья и двое сорванцов, которых она провожает в школу. Её муж ищет преступников, не догадываясь, что самая опасная женщина в городе спит рядом с ним. Но глубоко внутри Кэрри знает: если кто-то посмеет угрожать её близнецам, она выйдет из тени мгновенно, без тени сомнения.

ОТНОШЕНИЯ С СЕМЬЁЙ:
С братьями:
Кэрри поддерживает тесную связь с обоими. Фредди для неё — голос разума, человек, который верит в искупление и строит мосты там, где она привыкла сжигать. Он знает о её тёмной стороне, но никогда не осуждает, только тихо напоминает, что можно иначе. Кэрри доверяет ему как никому, и при этом отчаянно боится однажды подвести его своей тенью. Джейк — иная материя. С ним не нужно слов, достаточно одного взгляда, чтобы понять: оба вышли из одного ада и оба готовы вытаскивать друг друга из любого огня. Их отношения строятся на уважении к силе и понимании, что общая кровь — не повод для сантиментов, а контракт на взаимную защиту. Восстановленная троица Льюисов — самая прочная конструкция в жизни Кэрри, хоть и основана на обломках прошлого.

С мужем:
Её муж — детектив — не знает правды. Кэрри ценит эту его слепоту как величайший дар: рядом с ним она может быть просто женой, просто матерью, просто женщиной без прошлого. Она искренне любит его, восхищается его принципиальностью и чувством справедливости, и в то же время каждый день вынуждена балансировать на грани, оберегая его иллюзию. Ей тяжело оттого, что их брак построен на фундаменте лжи, но разрушить его честностью она не готова — слишком дорого он ей обошёлся. Любовь здесь смешана со страхом разоблачения и благодарностью за нормальность, которую он ей подарил.

С близнецами:
Сыновья — центр вселенной Кэрри. Ради них она окончательно «закопала» наёмницу на глубину, с которой не хотела бы её больше доставать. Своим близнецам она даёт всё, чего была лишена сама: тепло, заботу, свободу смеяться и чувство абсолютной защищённости. Она не религиозна, не фанатична, не жестока — с ними она просто мама, готовая на любую жертву. Единственное, что пугает её: однажды они могут узнать, кем была их мать, и она делает всё, чтобы этот день никогда не наступил. Пока же она просто живёт ради них. И если понадобится — убьёт ради них без колебаний.

РОЗЫСК

« п о с л е д с т в и я      для людей, которые не могут позволить себе альтернативы »

они: французские корни остались только в фамилии и лёгком акценте, который красиво дополняет их образ слишком состоятельной семьи. переехав из страны круасанов и эйвелевой башки с просекко на завтрак в конце девяностых они формально занимаются инвестициями, грамотно распоряжаясь нажитым за долгие годы. почти полностью уйдя из семейной династии юриспруденции и отправляя детей в лучшие учебные заведения лиги плюща, они плотно пускают свои корни в штатах. большая семья — отличительная черта башелье.
* в допе сноска про нас

« что подарить человеку, у которого есть все? »

мэтью из тех, у кого деньги не просто есть, а работают уже вместо личности. это про фамилию, про бренд и про то, что ненужно ничего объяснять, когда люди знают кто ты. они приобретают людей, бизнесы, впечатления, даже собственные эмоции — всё в формате подписки, стоит лишь нажать пару кнопок. он как пятно дорогого красного вина на светлой ткани: сначала почти красиво и даже немного трагично, но потом уже не отмыть. в нём нет жестокости в привычном классическом смысле. жестокость — это эмоция, а у него с эмоциями всё как с антиквариатом: он их покупает, выставляет, иногда даже имитирует использование, но сам — не трогает. не потому что боится, а потому что не видит смысла пачкать руки тем, что можно делегировать на своих подчиненных. красивая картинка для списка форбс дома превращается в того, кто любит свою черную кошку и покупает для нее ошейник от гуччи и лежанку от прада. [indent=2,1] « я не безответственный, я просто не паникую» ему около сорока, и возраст на нём лежит как идеально выглаженная ткань — не трётся, не мнётся, не выдаёт. он носит время так же, как носит костюм: будто это не его, но сидит безупречно. и все же он — человек. у него есть привычки, которые не вписываются в витрину: он помнит дни рождения тех, кого давно уволил и всегда хорошо относится к подчиненным не только по праздникам; хранит старые голосовые, не переслушивая — как если бы сам факт их наличия что-то удерживал на месте; люди — это ресурс, а чтоб ресурс работал хорошо, его надо уважать и вовремя ремонтировать, как дорогую машину, которая прослужит дольше при бережном обращении. он не производит впечатление человека, который чего-то хочет, он производит впечатление человека, который уже попробовал всё — и теперь ищет не удовольствие, а некое отклонение от него.

лоренцо: фамилия ему не давит, она у него генетически заложена в походке. дорогие вещи сидят так, будто он их не покупал — будто они сами к нему прилипли. а старые спортивные штаны с несколькими дырками на коленях отражают любовь к постоянству и тому, что не все можно купить за деньги. он умеет выглядеть собранным ровно до того момента, пока не решит, что сегодня можно не стараться и тогда пиджак остаётся дома, встреча переносится "когда-нибудь потом", а вместо отчётов — чужая крыша, ночь, сигарета, и разговоры, которые не записываются. [indent=2,1] « р а с с л а б ь с я.     если что-то пойдет не так, мы придумаем что-нибудь получше » тот самый из семьи, который не пошел не по чьим стопам, выбрав творчество вместо обыденной серости графиков и цифр, где все просчитано на множество ходов вперед. живет свою жизнь под "я сценарист в ней и я режиссер", заканчивая школу кино с почти идеальными результатами. он — продюсер с привычкой писать сцены на салфетках и вычеркивать людей так же быстро, как правит диалоги. камерное, нервное, почти неправильное кино, которое не просится на широкие экраны — оно ищет тёмные залы и людей, у которых внутри уже что-то не так, которые поймут сцену еще до ее начало — по нескольким секундам вступительных нот. полупустые квартиры, длинные паузы, лица и реплики, от которых остаётся вкус железа и стекла. он может неделями пропадать на съёмках, спать на полу монтажки, ругаться с оператором из-за одного сантиметра света — и потом уехать посреди финального дня. он возвращается — с кофе, с новой сценой, с извинением, которое звучит как порой очень плохая шутка, хоть при монтаже получается чем-то новым и точно вкусным.

« почти воплощённая мечта — самая приятная. можешь мне поверить.
«момент до» гораздо лучше, чем «момент после» »

допом: это история нашей семьи, где вечно все идет совершенно не по плану, где рушится привычный мир и остается только вагон разбитого стекла, на котором вы выплясываем сальсу. для башелье семья — не просто слово. семья — это буквально все.
* внешности предпочтительно не меняемы, но ты можешь попытаться меня переубедить :3 имена опциальны, но давайте оставим французский флер, фамилия точно не меняема
— давай договоримся с порога: да, я зову тебя в семью, где все не так просто, где свои скелеты в платяных вековых шкафах и древние артефакты хранят наш покой, но ты так же должен быть заинтересован в развитии персонажа и не зацикливаться только на мне.
— я и мой брат по трагическом стечению обстоятельств потеряли наших отца с матерью, а ваша семья отказалась забирать нас к себе [причину можем нахэдить вместе] и прошли через систему фостерных семей, по воле случая оказавшись в штатах; я не предполагала, что у нас еще есть такая огромная часть семьи и узнала о вашем существовании почти случайно — по воле случая работы блоггера оказались с лоренцо на съемках и завертелось;
— степень количества родственников обсуждаема, но мы это всегда про большие семьи;
— я и мой брат @philippe bachelier  ждем вас обоих жевать стекло и пить просекко или виски :3