[indent] Ну, пиздец.

[indent] Амикус стоял посреди лавки старого пердуна Глемпи и чувствовал себя мухой, которую только что заботливо накрыли стеклянной банкой и выставили на июльское солнце — дышать нечем, выхода нет, и единственное, что остается, это бессмысленно жужжать и биться о стенки, пока не сдохнешь от собственного бессилия. Снаружи, за мутными стеклами витрин, сыпал этот долбаный мокрый снег — липкий, гадкий, промозглый, какой в Лондоне бывает только в самые поганые дни, когда природа словно издевается над человечеством, напоминая, что ты всего лишь маленький говнюк в огромном равнодушном мире. Внутри пахло старой бумагой, пылью, которая копилась здесь, кажется, еще со времен Мерлина, и, магия ему в задницу, разочарованием — последнее, судя по всему, источал сам интерьер, пропитавшийся им за долгие годы существования этой богадельни. А первые два запаха, по всей видимости, источал старик, за которым ассистентка должна была ходить с веником и совочком, потому что он сам рассыпался быстрее, чем труха от его драгоценных книг.

[indent] Отец, сука, сделал это снова.
[indent] Вчера вечером Никлаус позвал сына в кабинет — тот самый, где Кэрроу-старший принимал важные решения, ругал домовиков и иногда, по пьяни, пытался учить Амикуса жизни. «Амикус, — обратился он тоном, каким обычно сообщают, что семейный гоблин наложил на себя руки и теперь три поколения Кэрроу будут расплачиваться с Гринготтсом до второго пришествия, — я нашел тебе работу. Настоящую. У мистера Глемпи, моего старого знакомого. Он великий артефактолог. Будешь учиться ремеслу.» Амикус тогда сидел в кресле, развалившись так, будто специально пытался занять больше места, чем ему полагалось, и чуть не поперхнулся чаем, который лениво потягивал, слушая отцовскую нотацию. Великий артефактолог? Этот высохший хрен, которого, если поставить рядом с метлой, ни за что не отличишь, - великий? Да он, блядь, на великого только тем и тянет, что в гроб давно просится — руки сложил, глазки прикрыл, и прощай, Финиус, мы тебя не забудем, хотя, скорее всего, забудем уже через полчаса. Отец был непреклонен. Пришлось идти. В который уже раз за последние два года.

[indent] Старик — тощий, сморщенный, с бегающими глазками и таким видом, будто его только что вытащили из склепа и забыли положить обратно — представил его какой-то Шарлотте. «Это Шарлотта, мой старший ассистент, — прошамкал Глемпи, даже не потрудившись запомнить, что ассистент у него всего один, потому что нормальные люди здесь не задерживаются дольше недели. — Введет вас в курс дела, обучит всему, покажет, как у нас устроено.» Амикус вяло кивнул на короткое «Привет», которое девушка бросила в его сторону, даже не потрудившись изобразить подобие улыбки, и отметил про себя: рыжая, мелкая, и глаза у нее такие... серьезные. Смотрит так, будто он уже насрал ей в тапки и вдобавок поджег любимую книжку, хотя даже руки не успел толком размять, не то, что до тапок добраться. Оценивающе смотрит, будто бы сверху вниз, хотя сама едва достает ему до подбородка.
[indent] Забавно.
[indent] Старик что-то там еще прожужжал — про сквозные зеркала, про какой-то заказ к пяти вечера, и сделал ноги. Буквально испарился, даже не попрощавшись нормально. Амикус даже зауважал его на долю секунды: умеет человек делать эффектный выход, точнее вход... Или уход? Короче, свалил красиво, оставив их вдвоем в этой пыльной богадельне. Оставил его, Амикуса Кэрроу, человека, который за последние два года умудрился схлопотать увольнения с десятков мест, причем с, как минимум, пяти — еще до обеда в первый же день, на попечение какой-то рыжей ведьмы, которая явно не горела желанием с ним нянчиться.

[indent] И теперь эта «Шарлиии» стояла перед ним, зарывая пальцы в свои кудри — нервничает, что ли? Или привлекает внимание? — и явно пыталась придумать, как бы побыстрее от него избавиться, или хотя бы минимизировать ущерб, который он неизбежно нанесет ее унылому существованию. Амикус такие взгляды чуял за версту, у него нюх на них был обострен, как у пса на мясо. Еще бы, уже множество начальников смотрело на него именно так — со смесью обреченности, легкого отвращения и тихой надежды на то, что он сам сдохнет где-нибудь в углу, притворится ветошью и не придется парня увольнять, разговаривать с Кэрроу-старшим, объяснять, почему очередной отпрыск древнего рода не справился с обязанностями, которые и обязанностями-то назвать было сложно.

[indent] — Так, давай тогда все покажу для начала, — сказала она, и голос у нее оказался низковатый, с хрипотцой, которая резанула по его внутренностям как-то совсем неожиданно. Приятный, блядь, голос. Не визгливый, как у тех дурех, что бегали за ним в Хогвартсе и после с надеждой пристроиться к чистокровному мальчику из хорошей семьи, втереться в доверие, а там, глядишь, и под венец. Эта не побежит. Эта уже смотрит как на обузу, как на дерьмо дракона, которое кто-то оставил у порога двери. Амикус такие вещи уважал. Честность — она в глазах видна, даже если в них читается «Какого хера ты сюда приперся, придурок?»

[indent] Она повела его по залу, показывая стеллажи, разложенные товары, и говорила — говорила таким тоном, будто сама плевалась от того, чем занималась. Амикус проследил за ее рукой, скользнул взглядом по полкам. Какие-то громовещатели, рассчитанные на то, чтобы орать громче, чем твоя жена, когда ты забыл про годовщину свадьбы. Херовины для напоминаний, которые, судя по внешнему виду, сдохнут быстрее, чем напомнят. Дешевые побрякушки для не слишком обеспеченных магов, которые приходят в Косой переулок поглазеть, почесать кошелек и уйти с чувством выполненного долга и пустым карманом. Он зевнул. Честно, от души, даже не прикрывая рта — растянул челюсть так, что та хрустнула, и шумно выдохнул. Ну а что? Скука смертная, мать ее. Она говорит, он стоит, кивает для приличия, но в голове у него совершенно другие картинки, яркие, сочные, гораздо интереснее этой пыльной реальности. Например, как было бы забавно переставить все эти полки местами, пока старик не видит, перемешать стеллажи так, чтобы завтра утром Глемпи охренел, схватился за сердце и, может быть, даже сдох от разрыва — чисто от неожиданности, когда вместо громовещателей увидит на первом стеллаже какую-нибудь дрянь поопаснее. Или наложить простенькое заклинание на эти зеркала, чтобы они вместо лиц показывали задницы — клиентские, разумеется, потому что свою задницу Кэрроу предпочитал не афишировать. Вот это был бы перфоманс! Клиенты заходят, смотрятся в зеркало, а там — сюрприз. Восторг, слезы, вызов авроров — все, как он любит.

[indent] Он перевел взгляд на Шарлотту. Она тем временем остановилась рядом, подняла на него глаза — видимо, проверяла, слушает ли он. Конечно, не слушаю, детка. Но глазки у тебя красивые. Амикус отметил это как факт, без лишних сантиментов. Наверное, книжки умные читаешь, и сидишь тут, пылишься, мечтаешь о великих открытиях. А вместо этого разбираешь коробки с дребеденью и слушаешь старого пердуна, который давно забыл, зачем вообще связался со столь сложным разделом магии. Амикус таких девах, как Шарлотта, навидался — они только поначалу кажутся недоступными, колючими, как ежи, а потом, если дают себе волю — вообще огонь, полыхают так, что пепла не остается. Или не дают. С этой, судя по взгляду, которым она его одарила, надо долго воевать, осаду держать, подкопы рыть, чтобы она хоть улыбнулась, не то, что расслабилась. А Амикус воевать любил. Особенно когда трофей того стоил, а эта рыжая, при всей ее нарочитой серьезности, стоила — он уже это понял, за менее чем полчаса в ее компании.

[indent] Кэрроу окинул девчонку взглядом — быстро, но цепко, как опытный игрок оценивает карты перед тем, как сделать ставку. Фигура хороша, хоть и замотана в строгую скучную мантию, под которой угадываются линии, заслуживающие гораздо более интересного обрамления. Рыжие волосы — непослушные, вьются, выбиваются из тщательно продуманной прически, будто специально дразнят. Он такие любил — когда целуешься, их можно наматывать на кулак, чувствуя, как они скользят между пальцев. Пальцы, к слову, у нее тонкие, но видно, что работать ими умеет — не из тех беспомощных аристократок, которые без эльфа сумку поднять не могут, не то что артефакт создать.
[indent] Забавно.
[indent] Чем дольше он на нее смотрел, чем больше впитывал детали — как хмурит брови, как поджимает губы, как поправляет выбившуюся прядь, — тем больше ему хотелось узнать, что будет, если эту идеальную картинку немножко... смазать. В хорошем смысле, конечно. Встряхнуть. Выбить из колеи. Чтобы она перестала смотреть на него как на пустое место, как на очередную головную боль, которую надо перетерпеть, и начала видеть в нем… его. Живого, наглого, опасного, который может либо все здесь разнести к чертям собачьим, либо, если повезет, сделать ее существование чуточку интереснее.

[indent] — Слушай, — Кэрроу перебил ее на полуслове, потому что, если бы она продолжала бубнить про эти гребаные стеллажи, про сектора и уровни, он бы точно уснул. Прямо так. Стоя. — А здесь всегда так... весело? — Он обвел рукой магазин, кривя губы в насмешливой ухмылке. — Или это у вас сезонное обострение тоски? Типа осенняя депрессия, только в начале года, чтобы сразу задать планку?

[indent] Голос у него был низкий, чуть ленивый, с той особенной интонацией человека, которому на все насрать с высокой колокольни, но который при этом находит ситуацию охренительно забавной и не собирается этого скрывать. Он прислонился плечом к боковой стенке очередного стеллажа, засунув большие пальцы в передние карманы брюк — поза, которая говорила: «Я здесь временно, я здесь случайно, и, если ты думаешь, что я буду напрягаться, ты глубоко ошибаешься, детка». И с любопытством уставился на нее — как кот смотрит на мышку, которая еще не поняла, что игра началась, что ее уже выбрали, оценили и приготовили к партии, правил которой не знает никто.

[indent] — Я серьезно спрашиваю, — добавил он, слегка склонив голову набок, изучая ее реакцию. — Просто если тут всегда так, я, наверное, повешусь на одной из этих звезд уже к обеду. Или, может быть, закопаюсь в коробки с этой вашей дребеденью и буду молить о скорой смерти, как те монахи в средневековье, которые хотели поскорее попасть в рай, потому что земная жизнь — сплошное мучение. Но перед этим, — он сделал паузу, давая ей возможность вставить слово, может быть, даже возразить или обидеться, но сразу продолжил, не дожидаясь, потому что ждать он не любил и не умел, — обязательно что-нибудь подожгу. Чисто чтобы разбавить атмосферу. Ну, знаешь, добавить красок. Чтобы не так тоскливо было доживать свой век в этом склепе.

[indent] Он улыбнулся — широко, нахально, с полным осознанием того, что сейчас она либо закатит глаза с таким видом, будто он сказал самую глупую вещь на свете, либо попытается его прибить чем-нибудь тяжелым с ближайшего стеллажа. И то, и другое его бы устроило. Потому что любая реакция — это уже интересно. Любая эмоция, любой всплеск — это жизнь, это игра, это не серая тоска, от которой у него самого внутри все скручивалось в тугой узел. А отсутствие реакции — это как раз то, от чего он всегда сбегал. С самого детства, с тех пор как понял: если на тебя не орут, с твоих шуток не смеются, или, на худой конец, не пытаются убить — значит, тебя не замечают. А быть незаметным для Амикуса Кэрроу было хуже смерти, хуже любого проклятия, хуже отцовского разочарования, которое он чувствовал кожей каждый раз, когда переступал порог родного дома.

[indent] — Ладно, не ссы, — добавил он примирительно, хотя в его тоне не было ни капли раскаяния. — Я буду паинькой. Обещаю. Ну, может, не сегодня. Может, даже не завтра. Но когда-нибудь обязательно. Давай, рассказывай дальше про свои полочки, про эти, как их, сектора. Я весь во внимании!

[indent] Он даже выпрямился для убедительности, изображая примерного ученика, который только что получил от родителей наставление хорошо себя вести и теперь старается изо всех сил. На лице застыло выражение предельной искренности и кротости, которое у любого, кто знал Амикуса больше пяти минут, вызвало бы желание немедленно проверить карманы, кошельки и не пропало ли чего ценного. Но Шарлотта же его не знала. Пока. И в этом «пока» крылась вся соль, весь кайф, и та причина, по которой он вообще согласился сюда притащиться. Новое лицо, новая игра, новая возможность доказать самому себе, что он еще жив, что он еще может вывести кого-то из себя, зацепить, заставить реагировать.

Школьные годы близнецов неплохо закалили Никлауса, проедая в психике кровоточащую дыру безысходности, которую любопытные детские пальцы то и дело поковыривали. Лишь благодаря невероятной удаче эти пальцы закончили Хогвартс вместе с Амикусом, имеющим все правила, а заодно и шансы утратить не только конечности, но и голову. Донести до этой кудрявой башки хоть что-то, возможным не представлялось, сын будто терял слух в такие моменты, и любые попытки вразумить встречали глухую стену, исписанную непотребствами.

Преграду мальчик строил охотно, собирая убежище по кирпичикам, на каждом из которых красивым незримым почерком вырисовывалось нечто непременно рифмующееся с хуем: приличия-хуеличия, школа-хуела, будущее-хуюдущее, отец… Впрочем, открыто хамить пиздюк позволял себе лишь в крайних случаях, огребая как в последний раз.

Временами Нику казалось, что если он запретит сыну учиться, тот из вредности сделает блестящую карьеру ученого. Справедливости ради, действовать от противного маг не пробовал никогда, возможно, зря.

Ни отбитая задница, ни разговоры, призванные наставить на тот единственный путь, который выбрал для парня отец, не помогали, а угрозы и вовсе воспринимались как вызов, срывая стоп-кран.

Размышляя о том, чего маленькое чудовище хочет добиться на само деле, он невольно задерживал взгляд на сыне, и это казалось взглядом в зеркало, заставляя вздрогнуть. Кэрроу видел в нем свои реакции, такие же наглые глаза, острый язык, который прятался за еле заметной улыбкой, обещающей, что квази пиздец еще впереди. Сказать, что это бесило – не сказать ничего. В попытках стряхнуть тягучий морок, мужчина предпочитал ретироваться в сторону иллюзий о том, что он таким не был, и пореже смотреть на ребенка.

Ник по неясным для себя причинам был уверен, что после Хогвартса всё обязательно изменится в лучшую сторону. Очень довольный собой, он организовал сыну стажировку в Министерстве, открывающую такие перспективы, которым позавидовал бы любой. Почти. Именно это почти, которое мужчина не учел из-за накатившей эйфории, и оказалось фатальным.

***

Кэрроу стоял посреди огромного кабинета, обставленного антикварной мебелью, которая по возрасту могла бы дать фору всем присутствующим, даже если они сложат воедино свои года. Всё в помещении кричало о том, что это очень серьезная организация, в которой очень серьезные люди принимают очень серьезные решения.

Портреты смотрели со стен сурово, немного надменно, даже шторы на окнах, больше походившие на театральный занавес, намекали на то, что они вообще-то приличные шторы, отделяющие мир обычных магов от мира избранных. Массивный стол, венчающий композицию, дополнял интерьер своей монументальностью, эксклюзивно поблескивая столешницей. В любой другой ситуации добротный дубовый сруб притянул бы к себе основные взгляды, но в данный момент оказался лишь вторым в списке.

Единственным, что смотрелось чужеродно в этом заповеднике нетронутого пафоса, была вишенка на торте в виде жопы наследника рода Кэрроу, который решил разбавить первый рабочий день интересными конкурсами с охуительными призами, понимая фразу "вхождение в должность" в лучших традициях себя. 

Блядский сын с легкостью маргинального стрекозла за каких-то пол дня сумел заруинить то, что готовилось месяц, побив тем самым свой собственный рекорд.

Вишня в коньяке нервно курила в стороне по сравнению с обсосанными губами полуголого иждивенца, решившего отблагодарить отца за любезно предоставленный социальный лифт поездкой на нем на дно. Хоть бы кабинет другой выбрал… Градус пиздюка настолько не вписывался в данное учреждение, угрожая спалить все к книзловым хуям, что буквально лишил девственности вековые устои.

Громче пропитанного древней магией интерьера о серьезности происходящего кричал только владелец кабинета, по совместительству являющийся еще и владельцем той шлюховидной красавицы, которую Амикус разложил на столе в весьма недвусмысленной позе, не оставляя шансов ни на оправдания, ни на сожаления.

- Никлаус, это.., - пожилой подслеповатый маг прищурился, рассматривая пацана, который даже штаны застегнуть не удосужился, - не ваш сын? – дед оказался единственным, кто откровенно наслаждался происходящим, пожирая сальным взглядом пышногрудую ведьму с пониженной социальной ответственностью и ни в чем себе не отказывая.

- Нет, впервые его вижу, - жаль, что ответить это он мог лишь мысленно, - надо будет спросить с него за шоу, - бизнесменом Кэрроу оставался в любой ситуации.

Томность атмосферы сильно портил совершенно негостеприимный хозяин помещения, изъясняясь преимущественно на коровьем.

- Экспеллиармус, - выбить палочку из трясущихся рук утратившего разум компаньона получилось на чистых рефлексах, когда Ник осознал, что через секунду полетят как минимум яйцережущие, как максимум непростительные.

Было ясно как белый день, что разговор, который должен был подвести сделку месяца к логическому завершению, не состоится. Да и судьба самой сделки летела в пропасть, споткнувшись о развеселый рабочий досуг видимо обретшего бессмертие Амикуса.

И без того дебильная ситуация выходила из-под контроля, усугубляясь увесистым животным, действующим на чистых инстинктах, а к тому, что его ребенка, пусть и охуевшего, разорвут на много маленьких опездолов на его же глазах, Ник готов не был.

Он посмотрел на зарвавшегося пиздюка взглядом «я тебя выебу», медленно выдохнул и максимально спокойный тоном обратился к туше возмездия.

- Рабиндранат, - палочка, которая ткнулась в горло чуть глубже, чем требуется, должна была добавить веса его аргументам, - нам всем надо успокоиться, - Кэрроу искренне надеялся на то, что его сыну хватит мозгов не заржать, потому что, да, это был тот самый придурок-Рабиндранат, о котором он ему рассказывал, и шансов на простое совпадение имен в данном случае не было.