Съемный дом Лонгботтомов в пригороде Лондона – двухэтажный коттедж из красного кирпича с черепичной крышей и паутиной дикого винограда, увившей две трети небольшого крыльца – по какой–то нелепой причине пах для Фрэнка терпким запахом накалённой до бела безысходности. За те четыре месяца, что прошли с момента трагичного пожара в фамильном поместье в Бристоле и переезда семьи в ближайшее предместье английской столицы, этот запах не выветрился и не изменился – он вгрызся в стены, потолок и пол своими острыми клыками; пронзил насквозь обивку мебели, проникая в поры ткани и дерева, точно смердящий вирус, и, свернувшись калачиком, улёгся в недра матрасов, покрывая кожу колючей щетиной всякий раз, когда уставший разум обителей дома всеми силами стремился уснуть, проваливаясь в поверхностные безумия необъяснимых сновидений. Собственно, про безумие сновидений шутить не приходилось – сны снились рваными, начиная с черно–белых газетных сводок, испещрённых непонятной символикой и изумрудно–красными заголовками, и заканчивая чужими криками в пылающей от огня безлунной ночи; иногда, в промежутках кадров, проскакивало личико сына, но секунду спустя оно таяло в мутной дымке густого вакуума и шатен распахивал глаза, устремляя взгляд в бесконечную пустоту сизого потолка, слушая как на первом этаже мерно раскачивается скрипучий часовой маятник – отмеряющий секунды до следующего вселенского краха.

Однако, как бы там не казалось и, не смотря на немного задумчивый, замученный и напряженный настрой, пессимистом Лонгботтом–младший не было – он был реалистом и немного, лишь чуточку, как ему казалось, идеалистом. Последнее, впрочем, он признавал исключительно с глазу на глаз с самим собой, и то с известной долей самоиронии, потому как идеализм в их семье считался качеством сродни глупости – простительным для юнца, но непозволительным для взрослого, самодостаточного мужчины, отца и мужа: всё-таки, двигаться в лоб тогда, когда знаешь не только цену потерям, но и невозвратно–потраченному времени – не самая верная тактика.

Подцепив фарфоровую чашку пальцами и подняв ее к губам, аврор сделал один медленный глоток, позволяя густому черному кофе скользнуть по языку, растворяясь на корне приятной, вяжущей горечью. За ту треть года, что семья Фрэнсиса обитала на съемном жилье, это самое жилье из красного кирпича так и не стало ни для кого из Лонгботтомов домом, даже мысленно. Ведь сам термин «дом» – это не квадратные футы и не черепица, какой бы крепкой она не была; не толщина стен и даже не насыщенный кисло–сладкий вкус добротного винограда, обвившего собой деревянные опоры крыльца. Дом – это ось, на которую нанизано «здесь и сейчас»; точка, где прошлое перестаёт быть воспоминанием, а будущее – догадкой; момент между опасностью, сдавливающей грудь, и теплой безопасностью, внутри корой ты делаешь расслабленный выдох.

Где–то за чередой перекрытий, за тонкой фанерой межкомнатных перегородок, голос Альбуса Дамблдора произносил слова Непреложного обета, на которые Августа Лонгботтом ответила троекратно–сухим, сдержанным согласием. Бывший гриффиндорец не вслушивался в дословные формулировки – он знал их наизусть, сам произносил когда-то, стоя перед директором в пустоте чужого дома и чувствуя, как магия нерушимых чар стягивает запястья незримыми путами. Знал мужчина и то, что матушка держалась ровно – она по–другому просто не умела. И вслед за тем, как свежий глоток кофе, просочившись сквозь щель между зубами, рухнут в трубу пищевода, Фрэнк поставил чашку на стол и поднялся из–за стола, одергивая рукава закатанной до локтей черной рубашки.

Секунду назад скопившуюся в доме тишину порвал собой резкий хлопок аппарации: затем еще один, и еще и еще – звонкие, требовательные голоса гостей заполнили собой промозглый пригородный воздух и, выйдя в вестибюль, Фрэнсис нос к носу столкнулся с матерью. Спрашивать о том, насколько все хорошо прошло – не приходилось, ответ и так был ясен, как день. Августа стояла в дверном проёме гостиной, прямая и строгая – с плотно сжатыми губами, чуть приподнятым подбородком и ровным, состроченным взглядом. Она выглядела именно так, как выглядела всегда, когда принимала решение и не собиралась подвергать его дискуссионным пыткам: без теней сомнений, без следов усталости, хотя сын знал – она устала. Он видел, как дрогнули материнские тонкие пальцы, коснувшиеся в моменте воротника блузки, и как медленно, задумчиво дернулись кончики светлых ресниц, вынудившие взгляд напрячься под гнетом свалившейся на ее плечи новой ноши. Затем – короткий, сдержанный кивок головы, на который мужчина ответил едва ли не автоматически, и распахнувшаяся в дом дверь, вслед за июльской влагой привлекшая в съемный дом Лонгботтомов россыпь голосистых орденцев.

– Всем доброго утра и все понизили голоса на полтона, пожалуйста – Алиса наверху с Невиллом, он скандалит и полночи не спал. Буду благодарен за понимание, – Фрэнсис поприветствовал каждого по очереди: кому–то махнул ладонью, кому–то пожал руку, кого–то слегка приобнял, не слишком распаляясь на сантименты. Он и сам не знал, как так вышло: как за несколько лет группа людей, столь разных по возрасту, характеру и привычкам, стала вхожа в его семью и оказалась куда ближе многих родов, с коими Лонгботтомов связывали ветвистые корни кровных уз. – Проходите в гостиную, она слева, и располагайтесь. Если кто–то хочет кофе – кухня справа и кофейник на плите – еще горячий. Кружку в шкафчике.

***

Прошло минут десять, может быть пятнадцать – гостиная съемного дома Лонгботтомов в пригороде Лондона набилась людьми, точно консервная банка шпротами: кто–то сидел на диване, кто–то в кресле или на его подлокотнике, кто–то стоял рядом, скрестив руки на груди и с вниманием вслушиваясь в чужие разговоры – комната гудела, подобно улью, и в этой галдеже наконец–то хлопнула входная дверь, замыкая собой цепочку гостей, собравшихся сегодня под одной крышей. Все прибывшие гости и члены семьи были на месте – кроме, пожалуй, Алисы, баюкающей малыша Невилла в спальне на втором этаже, и Сайруса, вновь потерянного в недрах ежедневной аврорской рутины.

– Я бы хотел сказать всем спасибо, за то, что пришли помочь. Это… – губы шатен дрогнули в уставшей полуулыбке в том миг, когда он обвел комнату и лица собравших в ней гостей  внимательным взглядом. – Спасибо. – Хотелось добавить пару слов про дом, с обустройством которого столь много людей вызвались помочь и посодействовать, однако фиделиус – причудливые чары – даже если очень сильно захочешь, все равно не сможешь сказать ни точной улицы, ни точного дома и ни даже точного города. Чувство, словно в рот набили ваты и язык прилип к небу, сдобренный чарами вечного приклеивания. Магия выкручивает звуки и мысли наизнанку, оставляя языке привкус ржавчины и сухость, от которых неизбежно саднит горло. Такова была цена волшебной защиты, которую Августа Лонгботтом также, без каких–либо споров и разъяснений, приняла на себя; но цена на выходе всегда ощутимо выше, чем кажется поначалу. – Сейчас мама раздаст вам листочки с адресом, написанным ее рукой, и все дружно, вслед за мной, возьмём по щепотке летучего пороха и переместимся, – это нельзя было искоренить отдыхом или молчанием – Фрэнсис привык использовать в своей речи типичный для себя рабоче–официальный тон, и эта профдеформации уже, кажется, поселилась у волшебника под самой кожей, не позволяя отделить личное от работы, а работу от личного.

Первым беря из рук матушки кусочек пергамента, изучив его и делая шаг в изумрудные недра пламени, Фрэнк подумал о том, что впервые сейчас ступит на пол собственного дома с тех самых пор, когда адское пламя Пожирателей Смерти его уничтожило, составив лишь голые перекрытия и дымоход, покрытый аспидно–угольной копотью. Всполохи ледяного огня облизывали кожу, сдавливая в тугой узел внутренние органы, а затем – тишина; в нос ударил запах застоявшегося воздуха, типичный для нового жилья, и свежей краски, в чей цвет были выкрашены идеально–гладкие стены просторной, но до доли необитаемой гостиной на первом этаже дома. Несколько шагов вглубь комнаты позволили понять: все ровно так же, как и раньше – те же футы от пола до потолка, и та же длина перекрытий. Отличалась лишь душа, которой новому, восставшему из пепла, поместью, еще не хватало.

Закатывая рукава рубашки обратно до локтей, шатен вытащил волшебную палочку, плавным движением ладони распахивая все окна и двери в трехэтажном, необитаемом еще особняке. Внутрь тут же хлынула волна июльского тепла и золото бристольского солнца, насмешливо выглядывающего из–за плюшевых облаков. В отличие от предместья Лондона, здесь, в нескольких миля от реки Эйвор и расположенного на ее берегах портового города, лето не забывало напоминать горожанам, что оно все еще тут – улыбается, греет и радует, и никакая промозглая сырость столицы и мутные туманы не позволят ему отступить. Собственно, Фрэнсис Лонгботтом был точно таким же – что бы и как бы ни случалось, он не отступал; за что, само собой, огребал по самую макушку, а иногда – не только по свою.

Оборачиваясь к камину, из которого последовательной, длинной вереницей выходили люди, с любопытством оглядывающие голые стены помещения и распахнутые прямоугольники обнаженных окон, шатен глубоко вдохнул, втягивая носом смолистый запас сосново–лиственного леса, окружившего родовые угодья плотным кольцом. А выдохнув, сделал несколько быстрых шагов по комнате в сторону широкого вестибюля: часть гостиной и вся входная зона дома была заставлена мебелью, громоздящейся друг на друге, точно кусочки костей–домино, и спрятанной под белыми, как снег, простынями; входную дверь в поместье услужливо подпирал какой–то неопознанный великан.

– В общем, вот… – возвращаясь в центр гостиной и разводя в сторону руки, шатен понял, что совершенно не представляет за что следует в первую очередь взяться. Стоило сделать столько всего и список лишь пополнялся: переставить скопление новой мебели из входной зоны по комнатам на всех трех этажах; разобрать коробки, зачарованные магией незримого расширения, с вещами, сервизами, фотографиями и мелкими бытовыми безделицами; вернуть книги в библиотеку, параллельно смахивая с портретов предков пыль; разгрести завалы хлама в подвале, копившиеся там за период четырехмесячного ремонта и, быть может… заварить еще кофе? Потому что без кофе, кажется, внутренний заряд Фрэнка тихонько скатывался на «нет» – в то время, как внешне этого было совершенно не видно.