[html]<center><audio src="https://forumstatic.ru/files/0012/c3/0c/46442.mp3" preload="auto" controls></audio></center>[/html]

Каменная часовня в окрестностях Корка напоена сыростью и ладаном. Сквозь мозаику витражей пробивается рассеянный свет, падая на лица молодожёнов мягкими бликами, будто сам Господь прикладывал ладонь к их союзу. Тед стоит у алтаря рядом с Андромедой, абсолютно точно веря, что это происходит на самом деле: представительница рода Блэк, и он – магглорождённый ирландец, простой (неудобный) для её круга грязнокровка. Ну и похер. В её мире он никто, в его мире – она никто.

В руках у Тонкса крестик деда; пальцы не дрожат, голос звучит твёрдо.

– Я, Эдвард Александр Тонкс, – произносит он, чётко чеканя каждое слово, – беру тебя, Андромеду Блэк, себе в жёны. Обещаю быть верным в радости и печали, в здравии и в болезни, любить и уважать тебя, пока смерть не разлучит нас, – Тед запинается, – но этого мало. Я клянусь больше: клянусь защищать тебя от любого, кто посмеет встать между нами, будь он из чистейшей крови или таким же как я. Клянусь, что моё плечо станет твоей стеной, а моя жизнь – твоим щитом.

Он кладёт ладонь поверх её ладони, и металл обручального кольца кажется ледяным.

– Клянусь, что не отдам тебя ни роду твоему, ни войне, ни смерти, пока есть дыхание во мне. Клянусь, что если придётся – пойду в ад за тобой и там буду драться, пока не вытащу обратно. Клянусь пред Господом, – добавляет громко, – что всё, что моё, теперь твоё, и всё, что твоё, я буду хранить до конца своих дней.

В этот миг он целует её пальцы, потом губы – и запах ладана смешивается с её дыханием. Где-то в глубине сознания молодого Теда рождается странное чувство: что эти слова будут тянуть за собой куда больше, чем простую семейную жизнь. Марево смутного предчувствия рассеивается под нажимом искренней улыбки Андромеды.

Воспоминания об ирландской часовне всё чаще всплывают последние несколько месяцев. Каменные стены, розарий в руках священника, юное лицо Меды, разноцветные стёклышки над алтарём – мелькают в снах и памяти, как кадры старой плёнки, но сильнее всего – собственный голос, повторяющий клятву раз за разом. И ничто так не гложет его, как осознание, что он не в силах исполнить её в полной мере. Десять лет, проведённых в аду – настоящем христианском пекле, полном крови, утрат и отчаяния – сделали Теда ближе не к Трикстеру, а к Танталу: грешнику, вечно тянущемуся к воде и пище, но обречённому умирать от жажды и голода. Надо бы поменять позывной.

Хорошее качество Тонксов – не зацикливаться на страданиях. Вместе со сном уходят и терзания, вытесняемые решимостью действовать прагматично и без страха. Пожиратели считали, что убийство младшего брата Генри и Аластора Муди – друга и главы Сопротивления – добьют его. Но они ошиблись. Уже тогда, когда погиб Артур, Тед понял, что любую смерть близкого он аккумулирует в желание действовать, в новую энергию для борьбы.

Когда же дошли слухи о помолвке Андромеды и Рабастана Лестрейнджа, Тед испытал не ярость, а странное, горькое спокойствие. Он ждал этого раньше, годами. Странно даже, что они тянули так долго. Видимо, до поры держали её в тени, а решились только когда он сам стал во главе повстанческого движения после гибели Муди. И тогда произошло то, чего Тед опасался больше всего: они наконец-то увидели в Меде свою королеву, чистокровную жемчужину, женщину, способную стать символом нового порядка, венцом их идеологии.

Ну и ткнуть носом в асфальт ублюдка-грязнокровку тоже не помешает. Грамотный политический ход, ничего не скажешь.

Так быстро они ещё не работали. На миссию по вызволению Поттера ушло почти четыре года, на эту – едва три месяца. Всё Сопротивление забыло каково это спать и жить не на зельях; каково тщательно выверять запасные планы и пути отхода. У них один шанс, и уж точно им надо воспользоваться. Естественно, Пожиратели догадываются о возможной диверсии, но не о её масштабах?..

План был вычерчен прямо на массивном столе штабной комнаты Блэкрока: каждый этаж, каждая труба и коридор того отеля, где должна была состояться свадьба, маршруты движения гостей и обслуживающего персонала, скрытые кладовые, камины, предполагаемый защитный купол, меры охраны - всё, что способны были учесть в принципе. Тед, Нимфадора и их команда просчитали максимум возможных вариантов, вплоть до мельчайших деталей, где потенциально могли возникнуть проблемы. Часть мятежников проникала через парадный вход, маскируясь под гостей; другая, включая Тонксов, использовала вентиляционные шахты и подвальные переходы. Для Нимфадоры оборотное зелье осталось активным: она сохранила личину Дэрила Лоуэна, одного из охранников младшего сына Рабастана Кастора, выведенного из строя за три часа до.

Тед же не собирался продлевать оборотное на месте встречи. Используя медальон святого Колумба с кельтской вязью, он направился в специально подготовленную комнату, заранее оборудованную для их плана. Ещё в Блэкроке они сумели синтезировать магию так, что функционировать она должна как карманный объект: пространство внутри больше внешних стен, доступ лишь у тех, кто знает о существовании заклинания и введён в план. Магия схожа с Выручай-комнатой в Хогвартсе – ловко адаптированная под конкретный отель, со скрытым входом и запирающими чарами.

Пробираясь витиеватым лабиринтом роскошного здания, Тонкс останавливается у одной из подсобок и внимательно высматривает момент, когда можно безопасно пройти в ту самую комнату. Артефакт висит на груди, слегка подрагивая при каждом шаге – заклинание защиты от охранной магии и автоматических чар срабатывает неплохо. Он делает несколько коротких, точных движений, и стена перед ним плавно изменяет текстуру, растворяясь в воздухе. Войдя внутрь, Тонкс первым делом оценивает обстановку. Она аскетична: маленький складной стол для Гермионы, парочка стульев и достаточно яркий для работы свет.

За минут десять добирается и Гермиона.

– Всё хорошо? – Они обмениваются короткими репликами, параллельно работая в четыре руки – и Тонкс, и Грейнджер принесли часть материалов для ритуала.

По их параллельному всей операции плану первым приведут Орсона – создатели и идейного вдохновителя базы крови. Человека, превратившего Британию в одну огромную тюрьму. Папаша, наверное, сравнил бы его с Гиммлером, архитектором репрессивной машины Третьего Рейха, которую так усердно бомбила его эскадрилья в 40-х. Тед же научился видеть даже в таких именитых ублюдках просто людей. В конце концов, он сам когда-то был обычным фермером, и это давало странное, почти болезненное ощущение здравомыслия.

Он поправляет две прикреплённые накрест кобуры под расстегнутой рубашкой и именно в это мгновение их импровизированная бетонная коробка снова раскрывает пасть и впускает в себя Джорджа под личиной, вместе с Орсоном, с виду дезориентированным. Будто пьяным. Немудрено на таком-то празднике.

– Не стоило налегать на шампанское, мистер Фламель, – Тонкс обращается к нему с почтением, как привык. Диалог на унижениях не построишь, – я Тед Тонкс, но вы наверняка знаете. Вечер нам предстоит долгий. Поговорим? Немезида, покажи нашему гостю его место.

Отредактировано ginny weasley (2025-09-13 15:07:18)

Подпись автора

хай не славою, Бог там з нею.
як присягою на шаблях,
мої предки владали землею:
їм належала ця земля!

- Ну и кто тут хотел приключений на свою метлу? - только и успевает хихикнуть Джорджи. Он замирает на месте, готовясь в любой момент вмешаться и исправить неприятную ситуацию, но из туалета достаточно быстро вываливается Рон. Ну как Рон… скорее Джинни: резво шуршит нарядным платьем и блестит шикарным ожерельем на шее (кто еще похвалит их с Фредом работу, если не они сами), камни которого отливают багряным. Но то, что вываливается - это правда. У его младшей сестры отродясь не бывало такого походоса, словно у нее между ног застряла целая Пизанская башня. Уизли прыскает в кулак.

На всякий случай он дожидается, когда из-за резной двери появляется Шеймус (точнее Эрни, напоминающий принца-лягушку в своем расписном кафтане), а после толкает тележку с фейерверками и, насвистывая себе под нос, спешит в сторону главного зала.

На Джорджи темно-синий комбинезон с яркими нашивками магазина “Всевозможных вредилок”. Он сворачивает в узкие коридоры, предназначенные для перемещения обслуживающего персонала, так чтобы высший свет магического общества не марал свои зенки о рабочий класс. Домовики с круглыми, как луна в день весеннего равноденствия глазами, оголтело носятся под ногами, гремя медными блюдами, звеня столовыми приборами и пища на все лады. Официанты и персонал от них не отстают: на ходу поправляют форменные галстуки-бабочки, счищают с ботинок только им видимые пылинки, задерживают дыхание, чтобы не дай Мерлин не надышать на рассаженные по шпажкам креветки. 

Уизли сворачивает налево, туда, где коридоры заканчивается несколькими дверьми: уборной для персонала и служебным помещением рядом. Он наклоняется к тележке и принимается перекладывать снаряды фейерверков.

- Вот же драккл побери, они не положили мне “Критически здоровенные хлопушки”! Правильно говорят: хочешь сделать хорошо - сделай сам! Ну мерлиновы панталоны, ну как можно было не додуматься до этого, ну еб вашу мать… - пробегающие мимо хорошенькие официантки стреляют глазками, но Джордж не обращает на них внимания: продолжает ругаться сам с собой, увлеченный поиском виноватых. Когда цокот невысоких каблучков ведьм стихает, Уизли резко вскидывает голову и прислушивается. Перед ним плохо прикрытая дверь в техническое помещение. Джордж быстро сверяется с часами на запястье. Согласно имеющимся у него данным пересменка официантов происходит ровно в восемь пятнадцать: два молодых волшебника и одна ведьма сменяются двумя ведьмами и одним волшебником. Ведьмы выпорхнули только что, успев наверняка выпить пару чашечек чая и перекусить перед долгой сменой. Значит, необходимый Джорджу маг остался один.

Уизли действует быстро: ужом скользит за дверь, на ходу вытаскивая из кармана смоченную в отваре белладонны марлевую повязку. Использовать боевые или оглушающие заклинания в этом отеле, на каждый дюйм которого приходится с дюжину охранных магов, слишком опасно. Поэтому Джорджи оказывается за спиной замешкавшегося официанта и прикладывает повязку к его лицу, закрывая и рот, и нос. Мальчишка инстинктивно дергается, но обмякает очень быстро: его судорожного вздоха оказывается достаточно, чтобы выключиться почти мгновенно.
Все остальные действия Джорджи проходят по запланированному сценарию: он заталкивает тележку в служебное помещение, засовывает туда отключившегося официанта и спускается в увеличенный магией подвал вслед за ним. Там, не боясь быть обнаруженным, накладывает на мальчишку несколько заклинаний, достает из одной из коробок флягу с оборотным зельем и бросает туда свежевырванный волос. Пережив болезненную трансформацию, из-за которой желудок Уизли чуть было не оказывается вывернутым наизнанку, Джордж переодевается в рабочую форму и возвращается в служебное помещение уже в виде вихрастого официанта с острыми коленками и оспинами на левой щеке.

Тележка с фейерверками оказывается в самом углу комнаты вместе с подготовленной заранее запиской: “Ушёл посрать. Скоро буду. Ничего не трогайте, а то все здание взлетит на воздух”.

Джорджи поправляет нарядный жилет и, вооружившись подносом с напитками, оказывается в главной зале. Количество разряженных гостей поражает: такого количества драгоценностей, шикарных платьев и дорогущих смокингов Уизли не видел, кажется, вообще ни разу. Некоторое время он ловко маневрирует между приглашенными, разнося напитки и прислушиваясь к беседам, но стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

Он находит Фламеля в изрядном подпитии у богато обставленного закусками стола. Джордж сверяется с часами.

- Мистер Фламель, сэр, - волшебник вырастает за плечом мага, не обращая внимание на перегар и громкую отрыжку последнего. - Простите, что отвлекаю, но меня просили проводить вас в кабинет. Мне сказали, там вас ждет… эм… если я правильно помню, сорокалетний блишен.

Все остальное - дело техники. Взять Фламеля под ручку, чтобы его ярко-красный носик не пропахал мраморный пол раньше положенного времени, и, избегая лишних взглядов (впрочем, никому как будто не было никакого дела до пьяненького волшебника, которого сопровождал сердобольный сотрудник) проводить мужчину в назначенное место.

Когда у Фламеля (наконец-то) возникают вопросы, Джордж уже проскальзывает за магическую завесу, толкая перед собой почуявшего неладное архитектора.

- Мистер Фламель, черт возьми, неужели мамуля не учила вас не гулять с незнакомыми дядями?

Янус кивает Трикстеру и Немезиде. Грубо толкает Орсона между лопаток.

- Вы лучше присядьте, дорогуша. Вас же дама об этом вежливо попросила.

Прежде чем крохотный обрывок пергамента хрустнул в ее ладони, прежде, чем она поднесла сжатый кулак ко рту, с благодарностью коснувшись его губами, прежде чем плечи ее опустились в расслабленном выдохе, Андромеда Тонкс, словно натянутая струна, замерла на несколько долгих и пугающих дней.

Перспектива брака с Лестрейнджем казалась печальным финалом, неизбежным, но все же выводящим из равновесия. Было понятно, что ее не оставят в покое просто так - мисс Блэк, как ее звали в последние годы, слишком мозолила всем глаза своим "мисс". Чистокровная, элитная, словно породистая лошадь, которую то и дело выставляли напоказ: на вечеринках, приемах, чаепитиях. У нее завелось много подруг, потому что каждая хотела заполучить себе ту, что "одумалась". У нее были поклонники, потому что мужчины еще надеялись примазаться к семейству Блэк не через Цисси, так через нее. Она казалась золотым кубком гран при, который каждый раз ускользал от победителей. Рано или поздно это должно было закончиться. Меда надеялась, что встретит конец этой истории в объятьях Теда, вместе с внуком на коленях и дочерью на соседнем кресле, и эта надежда поддерживала в ней жизнь все эти годы. Однако последние недели смутная фантазия встала под угрозу реальности.

Андромеде хотелось бы верить в лучшее, но если честно, она страшно боялась. До безумия боялась того, что Тед не придумает, как вызволить ее, не успеет, не посчитает важным тратить на это сопротивленческий ресурс. В конце концов, это просто свадьба - не вопрос жизни и смерти, можно и потерпеть. Потерпеть унижение, потерпеть прикосновения другого мужчины, потерпеть необходимость дышать с ним одним воздухом, строя отчаянную гримасу приязни. Не то, ради чего стоит рисковать ценными жизнями молодых ребят. у которых впереди еще шанс на счастье. Ей же отведено немногое, и однажды, когда-нибудь, когда мир, наконец, станет другим, она разомкнет оковы своего положения и...

Страхам Андромеды не дано было реализоваться. За несколько дней до свадьбы она находит в кармане брюк, что висели в раздевалке швейной мастерской, где подгоняли ее платье, обрывок пергамента. Несколько теплых слов, выведенных знакомой рукой, и уверенное, будто приказ "Жди. Будь готова". И она будет готова настолько, насколько это вообще возможно. Потому что даже в день свадьбы, когда, всунув ее тело в тесное платье, нацепив насмешливую фату и вручив ей букет георгинов - единственное, что ей дали выбрать самой, Меду оставляют одну, она держится за замусоленный пергамент, как за последнюю соломинку.

Женщина смотрит на себя в гигантское зеркало номера для молодоженов, в котором невесте разрешили привести себя в порядок. Эльфы вокруг нее вьются, словно птички над платьем Золушки, маггловской принцессы, которую так любила Дора в своем детстве. Поправить жемчужную нить на шее, нанести дополнительный румянец на щеки. Меда не находит в себе сил даже улыбнуться - ее губы мертвенно бледны под бордовой помадой, взгляд пуст, а руки подрагивают в симбиозе страха и предвкушения. Она ждет. Она старается быть готовой. И все же внутри ее ребер испуганным кроликом бьется сердце, готовое разорваться тот час. Он идет за ней, он сделает это, и она сделает все, чтобы посодействовать. Но какую цену им придется заплатить?

Я знаю, что редко обращаюсь к тебе, Отче, но если ты меня слышишь...

Кто-то в очередной раз заходит в номер и прогоняет из него всех, кроме невесты. Она слышит ломанный мужской голос и напрягается еще больше. Закрывает глаза, замерев, и резко распахивает их, когда слышит...

- Мам?

Этот голос она узнала бы из тысячи похожих. Меда резко поворачивается на месте, роняя букет и видя, как тонкие черные лепестки рассыпаются у ее ног. Поднимает взгляд на мужчину, что только что обратился к ней и замечает, как он улыбается, а затем... меняет свои волосы на ярко-фиолетовые, цвета химозной жевательной резинки. И глаза ее наполняются слезами так быстро, что она едва успевает увидеть за ними, как он тянет к ней руки.

- Дора! - Женщина бросается в объятия своей дочери, едва не спотыкаясь о платье. Сначала берет в холодные от волнения ладони чужое лицо, но по запаху, ритму дыхания, голосу понимает, что это действительно она. Губы ее дрожат так, что мешают вымолвить хоть слово, и раздавленная собственными чувствами она прижимает к себе своего ребенка со всей силой, свойственной матери, что так долго не знала ее прикосновений. Столько лет... столько лет Нимфадора была лишь воспоминанием, жившим в ее голове, в рассказах Теда и других членов сопротивления, фигурой на колдографиях. И теперь она здесь. Теплая, живая, настоящая. Оживший миф, сбывшаяся мечта. Ее любимая и единственная дочь, ее продолжение, ее гордость. Та, кого она любила с первого вздоха столь всепоглощающей любовью, что разлука стала для нее наказанием хуже Триады. Здесь. В обличье мужика из людей Рабастана, но хоть такая...

- Доченька, милая... Я так рада, Господи, я убью твоего отца, но как же это прекрасно, ты такая умница, Нимфадора... - Меда теряет нить, перепрыгивая с мысли на мысль и тщательно нанесенная на нее косметика начинает плавно растворятся в льющихся по щекам слезах. Дора останавливает ее, словно голос разума.

- Мам, всё, успокойся пожалуйста. Мы еще наговоримся и наобнимаемся, когда я верну себе нормальное лицо и все будут в безопасности. Если все получится, у нас для этого будет целая жизнь. А теперь, давай-ка валить.

Андромеда коротко смеется, поджимая глаза пальцами и стараясь остановить слезы, чтобы не размазать остатки косметики. В конце концов, если в холле ее заметят, ни у кого не должно появиться вопросов, почему невеста плачет. Кивнув дочери, она быстро поправляет макияж, возвращает заметно похудевший букет в вазу и включает в ванной воду, запирая дверь комнаты с внутренней стороны.

- По крайней мере, они не сразу поймут, что меня нет, - пожимает плечами женщина и, цепляясь к Доре под руку, извилистыми путями следует за ней к выходу. По пути девушка тихо и очень коротко объясняет план, который кажется Меде чем-то скорее фантасмагоричным, чем реальным. Но когда возле одной из дверей Нимфадора шепчет пароль, и перед взором Андромеды появляется фигура ее настоящего мужа, сомнения отпускают ее. В последний раз оглянувшись по сторонам, проверяя нет ли за ними слежки, она переступает порог.

И сердце в этот момент делает финальное сальто. Кажется, из этой комнаты она выйдет или с Тедом за руку, или не выйдет вообще. Весь тот ад, умело маскировавшийся под "нормальную жизнь" навсегда останется за порогом этого пространства.

На мгновение замерев и сделав глубокий вдох, Андромеда оглядывается по сторонам. Улыбается знакомым лицам, удивленно смотрит на Орсона, который будто возвращает ее к необходимости играть свою роль.

- Мистер Фламель? Как там банкет?

И словно опомнившись ото сна, дергает головой и быстро подходит к Тонксу.

- Что вы задумали? - спрашивает она серьезно и уже открывает рот, чтобы рассказать Теду, как она скучала, выговорить еиу за риск, в том числе и за Дору, в миллионый раз признаться в любви, поблагодарить, пошутить что-то очень интимное, но вместо этого женщина лишь кротко сжимает его теплую грубую руку, целуя укутанное тканью плечо.

В голове крутилось тысячи "а что, если", которые Гермиона бы с особым желанием озвучила перед всеми собравшимися: что, если у неё не выйдет; что, если Фламель откажется от сотрудничества в угоду своим собственным целям, что, если ритуал пойдёт не так, как планировалось. Мысли накладывались кирпичиками друг на друга, и она закусила щеку, чтобы наконец-то оттенить хотя бы физическим дискомфортом. И начала действовать. Нужное зелье приятно холодило кожу, когда она отдала его Фламелю, держась на почтительном расстоянии. Не из соображения безопасности и уж тем более не из тактичности (в ней не было ни доли тактичности), а для лучшей мобильности.

— Ваша порция на сегодня, наверняка полегчает — она старается сохранять остатки дипломатичности, хоть и представление картины, где она попросту вливает ему зелье в горло с каким-то налетом садизма, кажется весьма органичным. Уместным даже, с учетом сложившейся ситуации. Вспышка эта совсем незначительная, быстрая, но особенно яркая. Её в целом раздражает необходимость быть вежливой, но одновременно с тем излишняя грубость сейчас была бы бесполезна. Переговоры вести не ей.

В напряжении процесса шаги звучат тяжелее, громче, собственная палочка так и остается готовой к любой возможной атаке. Но сейчас любое волшебство создаст избыток, который неминуемо понесет за собой сбой. Отрезвляющее зелье действует поистине впечатляюще, глаз цепляется за мгновенные метаморфозы даже в самой поступи. Превосходно. Чем быстрее они начнут, тем меньше она будет переживать. Самоуверенность не исчезает с лица, но заметно дрожит.

— Мистер Фламель, со своей стороны мы обеспечили максимальную, скажем так, приватность для соблюдения всех нюансов ритуала. Если понадобится моя помощь — обращайтесь. Я настаиваю, — Гермиона не улыбается, даже не хмурится. Её лицо — чистый лист, лишенный намека на эмоции. Каждая клеточка сейчас сконцентрирована на выделенной роли. Это то, к чему она шла все те месяцы с тех пор, как они начали изучение базы крови. Отойдя чуть назад, она снова открывает вид на стол, приготовленный к любым поворотам. — Как уже было сказано, я буду фиксировать все этапы. Здесь есть всё необходимое.

Гермиона хотела бы сказать что-то ещё, может, поинтересоваться, почему к нему в принципе пришла идея столь изощренной формы контроля, спросить про новые безумные идеи, но часть внимания неминуемо сохраняется на Теде и Андромеде. Она знает нюансы, не было еще такого сопротивленца, который не знал бы про сложность происходящего. Что-то щемящее, между ностальгией и нежностью, разливается непривычной горечью внутри: Гермиона не видела своих родителей целую вечность (меры предосторожности), примерно столько же ещё и не увидит, если увидит вообще. У войны уродливый облик полнейшего одиночества. В такие моменты, миссия кажется Гермиона не просто обезличенной, — огромный шаг на пути к их большой, столь важной всему сопротивлению цели, — а чем-то личным, свидетелем которого она, да и все собравшиеся, возможно не должны быть. Но время уходит.

И лишь потому, что всё складывается чересчур удачно, Гермиона склонна верить, что это изменится в любую секунду. Всегда проще, когда готов к худшему, верно?

— Вы можете приступать, — вместо "должны", это она говорит уже поворачиваясь к процессии спиной. Еще одна угроза, что-то из разряда "только подумай что-нибудь натворить", зудит на языке. Фактически, она стоит сбоку от Фламеля, мелькая назойливой мухой, но не пытается сунуть нос в его дела. Контролирует на том поверхностном уровне, которое практически похоже на доверие. Это максимальное из того, что она может сделать. Перо в руках скрипит, выводя аккуратные буквы напротив заголовка ингредиенты, расчерчивая поля бумаги на несколько частей. Вся она: слух, зрение, кончики пальцев сконцентрированы на ритуале. Мозг начинает работать нон-стопом. Дыхание выравнивается.

Наблюдательная позиция самая удобная. Она помогает подвинуть стул для Андромеды, являясь связующим звеном. И если он действительно решит что-то выкинуть, у Гермионы натренированный удар в нос.

Джорджи искренне не понимает, зачем ему быть вежливым с Орсоном Фламелем, напоминающим вымоченную в спирте сардельку. Поэтому в ответ на замечание Тонкса, Уизли демонстративно вздыхает и выдает мимическими мышцами целую пляску из самого честного раскаяния. Тем не менее, ослушаться приказа господина большого начальника он не смеет, поэтому прытко принимается рассыпаться в извинениях перед мистером сарделькиным, кланяться ему в пояс, а на десерт и вовсе лезет лобызать ему ручки. От этой клоунады Фламеля вновь избавляет Тонкс, в котором пафоса нынче столько же, сколько седины в волосах и бесов в ребрах (или как там говорится у магглов). Так что Джорджи не остается ничего иного, кроме как вооружиться протянутым ему оружием и с видом оскорбленной невинности отойти в уголок, где можно незаметно вытащить из носа неприятно щекочущую слизистую козюлю.

За воссоединением Тонксов он наблюдает исподлобья, в самом деле увлеченно цепляя ногтем мизинца поганую соплю. Эта троица вызывает у Уизли какую-то яростную и вместе с тем печальную зависть, ведь его собственная семья навсегда оказалась лишена возможности встретиться вновь. И пусть все ее члены - каждый по-своему - старались приблизить момент общей свободы, факт оставался фактом - от кухонки мистера сарделькина отвязывали сегодня именно миссис Тонкс. Но Джорджи всегда был самым умным близнецом в их с Фредом дуэте, поэтому ему хватает мозгов понять, что от успеха текущей операции будет зависеть все Сопротивление в целом, и все Уизли в частности. Именно поэтому Джордж планирует заткнуться и не отсвечивать до тех пор пока Тед не прикажет ему делать обратное.

Но. драккловы пиписьки, господину большому начальнику, конечно, стоило бы уже определиться: держать Джорджу Фламеля на мушке, искать для Тонкс стул или плясать кан-кан, стоя на голове.

— Я вообще-то не циркач, — бухтит Уизли себе под нос, но за стулом идет, предварительно зажав пушку между щуплым плечом и костлявой грудной клеткой официанта. Стул находится в самом углу, изрядно покрытый пылью и остатками паутины. Джорджи, недолго думая, плюет на сиденье и принимается с деловитым усердием елозить по нему манжетой форменной рубашки, счищая грязь.

— Пожалуйста, мисс большая начальница, присаживайтесь, — он ставит стул рядом с Ним, а сам возвращается на свой, вытянув вперед ноги.

Джорджи честно собирается следовать своему же плану, но слова Орсона вынуждают юношу закатить глаза так далеко, что еще чуть-чуть - и он увидит собственный затылок.

- Ты бы мне тут не пиздел, - говорит он, а потом, спохватившись, переводит взгляд на сурового Теда. - Не пиздите, пожалуйста, хотел я сказать. Сэр.

– Не циркач, согласен. Был бы им – ловчее справился, – Тонкс не гордится своим уколом в сторону юного Уизли. Он хорошо понимает, насколько абсурдной для Джорджа кажется эта ситуация: десяток лет назад Тед и Андромеда были для него друзьями родителей, просто дядей и тётей, что порой заходят в гости. Теперь же ему приходится подчиняться командам человека, который подкидывал его мелкого к потолку и угощал фруктами со своего сада.

Но сейчас не время для воспоминаний.

Неимоверная роскошь быть сентиментальным. Теду казалось, он уже утратил эту способность. А если честно, возможно и вовсе ею не владел. В доме Тонксов почиталась только ядерная триада качеств: дисциплина, ответственность и исполнительность. Конечно же, что-то помимо этого зажглось в нём и до Меды, но именно она культивировала всё самое лучшее. Пожиратели могут называть его монстром, считать, что им двигает ненависть и кровожадность, но главный мотиватор, единственный мотиватор Эдварда Тонкса – любовь. Ради неё он готов на самые страшные вещи.

У Фламеля тоже есть близкие. Если потребуется – Тед принудит его через боль за них.

Он смотрит на то, как Андромеда изящно присаживается на стул за стол к Орсону, параллельно к нему обращается Гермиона. Ним, сжав своими тёплыми ладонями руку отца, улыбается задорной улыбкой одним уголком губ, и прежде чем исчезнуть за дверью, Тед хватает её за плечи и прижимает к себе на пару секунд.

– Осталось совсем немного, родная, скоро мы все будем дома, – шепчет ей на ухо папа и отстраняется. Его лицо скрашивает такая же улыбка, – за работу, ладно?

Проём, через который выходит Нимфадора, держится ещё мгновение, а затем медленно смыкается, возвращая себе прежнюю гладь. Тед хмыкает, стирает с лица эмоции и поворачивается обратно к столу – к эпицентру сегодняшних событий. Меда что-то говорит Фламелю, Тонкс улавливает отрывки последней фразы и её печальный взгляд туда, куда и он смотрел несколько секунд назад. Но мысль о дочери быстро исчезает, когда в глаза бросается то, как жена мягко уложила свои пальчики на руку Орсона. Тед невольно хмурится; обходит стол по оси, становится за спиной Андромеды и сжимает ей плечи.

– Думаю, своей добротой моя жена компенсировала мои угрозы и поведение Януса, – бросает короткий взгляд на Джорджа Тонкс, – перейдём к главному. Я понимаю, что быстро и легко склонить тебя  сотрудничеству мы не сможем, – Тед и сам не замечает, как перешёл на «ты», – в протоколе ритуала стоит защита от Империуса, и это было понятно даже без наших попыток применить заклятие на схваченных ранее ритуалистах. Думаю, ты слышал об этом. О пропажах на пунктах, разумеется, а не о нюансах нашей работы.

Полгода кропотливой работы, полгода погони за каждой последней собакой в СГиБе – последний раз так активно Сопротивление работало в самом начале своего существования. Марш-бросок достиг многих целей – люди Теда сумели отыскать несколько пунктов новой базы, схватить трейсеров и риатуалистов, у двоих даже удалось добыть некоторые сведения. Естественно, они были под непреложным обетом, и не пережили допрос до конца, до того, как продвинутся хотя бы к середине ритуала. Единственный, кого это не касается – сидит сейчас перед ними. Орсон Фламель не подвержен никаким клятвам, кроме данным собственным идеалам. Насколько они непробиваемы?

– Тебе твоя жизнь не настолько ценна, Орсон. Я понимаю, то же самое, – Тонкс отрывает одну ладонь от плеча Меды и дважды прихлопывает себе по груди, – мы с тобой не трусы ровно до того момента, когда речь не заходит о наших близких. Терять их больно, – Тед снова хмурится, мышцы на лице немного сводит, но он продолжает, – весной пожиратели смерти убили моего родного брата. Он был хорошим малым, но магглом, и всё же не побоялся пойти против вас. В начале лета вы убили Аластора, и лично для меня эта потеря стала не менее болезненной. Я знаю, что ты потерял свою жену. Когда? Несколько лет назад? У тебя осталось два сына – Себастиан и Патрик. Ради них ты выстроил этот мир? Не знаю, может я просто слишком сильно приравниваю тебя к себе, но мой мир полностью состоит из семьи. Не будь у вас моей Андромеды, кто знает, возможно ты бы никогда и не услышал моё имя. Так что для тебя твои сыновья, Орсон?

Тонкс переходит на новую позицию, становясь у ребра стола между Фламелем и Медой, напротив Гермионы. Прячет пистолет обратно в кобуру на портупее и упирается костяшками о дерево.

– Орсон, оба твоих сына сейчас под прицелом моих людей. Ты уж извини, но если будешь сопротивляться и не исполнишь наши пожелания – мы убьём Себастиана и Патрика. Твоя выгода сейчас – воссоединение двух семей – моей и твоей, понимаешь? Всё зависит только от тебя. А взамен я прошу малое – отпусти мою жену, – его взгляд опускается к горлу Фламеля, и Тед видит, как на шее напрягаются сухожилия, – у тебя что-то под платком? Янус, проверь.

Подпись автора

хай не славою, Бог там з нею.
як присягою на шаблях,
мої предки владали землею:
їм належала ця земля!

В какой-то момент Гермиона Грейнджер буквально сливается с фоном, становясь малозначащей живой декорацией, сродни стулу, только с возможностью высказаться. Или нет. На секунду она перестаёт даже дышать, способная только вчитываться в собственные записи, как если бы там появилось что-то новое.

Семья. Всё так или иначе сводится к семье, к любви, к чему-то, о чем она бы не сказала вслух. В обычное время, Гермиона бы позволила себе умилиться, но минута сентиментальности, превращающаяся в целое короткое представление, неминуемо начинает вызывать зуд под кожей, — каждая частичка так или иначе тянется к содержимому стола, нетерпеливо, желая поскорее начать ритуал, ради которого они собрались. Годы вместе с тем лишили её излишней слезливости, сделав привычно заряженной на работу. И сейчас эта работа откладывается снова и снова, поэтому рука невольно дергается, и перо прорисовывает тонкую линию вдоль пергамента. Звук застревает волокном от мяса между зубов, но Гермиона поступает разумно, — она лишь прокашливается, зная, что иногда некоторые разговоры необходимы.

Она тоже сейчас хотела бы оказаться не здесь. Зарыться с головой в книги и пергаменты, пока не начнет щипать глаза от сонливости. От этого было бы больше пользы, чем от созерцания пространства. По крайней мере, Тонкс переключается достаточно быстро, используя угрозу как призыв к действию, и Гермиона мысленно сдерживает волну облегчения, которая накрывает её с головой. Угроза — это хорошо. И судя по тому, что происходит дальше, угроза это очень и очень хорошо. Практично.

Даже сам воздух становится гуще. Её глаза следят за процессом, и она снова делает шаг вперед, готовая чуть что защищать. Или защищаться, тут как пойдет.

Когда её имя наконец-то доходит до мозга, она уже действует, коротко кивая в сторону Фламеля, и придвигаясь совсем близко. Наконец-то самая интересная часть, о которой она грезила несколько ночей и не только ночей, оказывается на расстоянии вытянутой руки. Если всё пойдет по плану, сегодня у них появится ниточка на пути к большой победе. А у неё, Гермионы, появится смысл продолжать собственное исследование. Вопрос наконец-то был не только в долге и необходимости заработать очки в глазах руководства. В создании чего-то нового на основе старого. В спасении, как бы пафосно оно не звучало. Перо царапает пергамент снова.

— Само собой. Я готова записывать, — Гермиона позволяет себе и легкую тактичную улыбку, — Командуйте, насколько это возможно.

Каждое слово остается на подкорке, обрастая всё новыми и новыми подробностями, отвечает на вопросы, заданные больше самой себе, чем процессу. Нетерпеливость всё ещё отражается на её лице, голова кивает до ноющей шеи, и глаза загораются. Это каким-то далеким образом напоминает ей вязание (которое она так и не смогла освоить, отплевываясь) и фантомная боль от уколов спиц ощущается на кончиках пальцев. Магия пульсирует там же, перетягиваясь через саму себя. Фламель всё ещё до омерзительного талантлив во всём, что считается бесчеловечным. Во всём, что и создало эту непонятную для всех магическую тюрьму. И во всём, что она бы разложила на кусочки и собрала заново.

— Мистер Фламель, возможно ли—

Гермиона хмыкает, набираясь смелости задать ещё один вопрос, когда её грубым образом прерывают.

— Но ритуал, — добавляет она чуть жестче, напоминая себе больше капризного ребенка, у которого отобрали игрушку и отдали играться с ней другому ребенку. Конечно она всё понимает, обязана понимать, что для Фламеля безопасность семьи в такой щекотливой не пустой звук (хоть она и надеется, что слова Тонкса больше качественный блеф, всё бывает впервые, верно?). Одновременно с тем, хочется броситься и встряхнуть его, да посильнее, чтобы никто ни на что больше не отвлекался, — Важнее.

Сбереги Мерлин остатки её нервов.

Раздражение от их разговоров не злое. Скорее, усталое, разочаровывающее. Тед и слова не понимает по-французски, но ему и не надо — достаточно знать собственную жену и то, как мило она умеет взаимодействовать с людьми из её круга. Эта врождённая слепота, пожалуй, едва ли не единственный её изъян, и ранее Тонксу никак не мешал. Да чего уж говорить, он сам был заражен той же болячкой, когда продолжал десятилетиями игнорировать Артура, что стучал, и стучал, и стучал. Именно поэтому, зная как лучший друг не мог донести ему правду, теперь Тед и не спешил переубеждать Андромеду. Она не услышит. Для неё пожиратели остаются светской тусовкой, Орсон — почтенным джентльменом, эстетом, интеллектуалом. Спать-то с таким Меда вряд ли бы стала, но вот уважать — вполне.

Единственное, на что Тед делает ставку — оказавшись по другую сторону баррикад, в Блэкроке, она сумеет наконец-то увидеть весь масштаб катастрофы, весь тот ужас, что принёс режим Британии, и в частности им. День, когда Андромеда, в девичестве Блэк, осознает, что её родное племя — не элита и аристократия, а выродки и звери — станет для него личным праздником.

— Хорошо, — кивает Тед на жест доброй воли Орсона. До самого конца уверенности в том, что «мсье» всё же согласится сотрудничать, у Теда не было, и тем неприятнее признавать про себя, что фактор Меды здесь, похоже, действительно сыграл свою роль. И впрямь, странно по нотам, Фламель смягчается и даже полюбовно снимает с себя медальон, передавая его Андромеде, а она благосклонно принимает чёртов портключ. В моменте Тед аж дёргается, подозревая неладное, но металл касается её пальчиком и ничего не происходит. Лицо командора сводит судорогой. Вот и вся реакция.

По добытым Сопротивлением сведениям ритуал не занимает много времени. При планировании операции, со всеми потенциальными задержками, они рассчитывали закончить максимум за час, при этом сама отвязка должна была бы занять минут десять. И вот сейчас, наблюдая за Орсоном и его манипуляциями, Тонкс почувствовал лёгкое волнение, будто наконец-то выбрался на вершину горы и не хватает кислорода, а значит надо спешить спускаться обратно. Гермиона же, кажется, более спокойна — с виду и не скажешь, что она участвует в историческом событии. Всегда собранная и готовая действовать. Притих даже Джордж, отойдя в угол подальше от главного подмостка посреди комнаты. И лишь Меда выдаёт свои переживания — Тонкс видит по её личику, дрожащим пальцам, движениям и тому, как она в итоге тянется к нему обратно и отводит в сторону.

Реплика про подвязку застаёт Теда врасплох. За десять лет рознь иногда забываешь о нраве жены, а ведь именно подобного и стоило от неё ждать при разверзающейся опасности. Она пытается заземлиться, нащупать что-то привычное и понятное. Меньшее, что может сделать Тонкс — это поддержать её. Он с благодарностью принимает лёгкие прикосновения, отвечая ей ладонями чуть ниже поясницы, подтягивая к себе.

— Я буду снимать эту чёртову повязку сколько захочешь и чем захочешь, каждый день. Только вернись за стол, милая, и дай нашему приятелю закончить работу, — негромко говорит он, после чего убирает правую руку с ягодицы Меды и бережно, почти ласково тянет её за кисть обратно к стулу, — потерпи немного. Мы скоро уйдём.

Только вот это «немного» внезапно начинает растягиваться. Фламель, так успешно проводящий ритуал, резко останавливается и обращается к Тонксу с ультиматумом высшего уровня. Или / или. Заключить сделку. Заложить свою жизнь за жизнь остальных. Непреложный обет. Тед никогда прежде не участвовал в подобном, но, возможно, именно поэтому предложение не вызывает у него ни колебания, ни внутреннего отторжения.

— Справедливо, — спокойно произносит он, — пререкаться не буду. Вставай, Орсон. Немезида станет нашим свидетелем клятвы, — командор отходит от Андромеды и в несколько шагов оказывается ближе к Фламелю и Гермионе. Протянув руку, он сплетает её с рукой архитектора; оба обхватывают друг другу предплечья пальцами в привычной для обета форме, — если ты успешно закончишь ритуал отвязки моей жены от базы крови, которую сам и построил, я обещаю не подвергать тебя и твою семью опасности. Ни лично, ни через приказы своим людям. Мы оставим в живых и невредимыми тебя и твоих сыновей — Себастиана и Патрика. Это всё, что я могу обещать. Этого достаточно?

Фламель, должно быть, понимает и без пояснений, что Тед не вправе расписываться за всё Сопротивление. Не навредить самому — да. Не отдать приказ — да. А при необходимости и вовсе отдать такой, который обеспечит им защиту. Но отвечать за каждую горячую голову он не в состоянии. Что ж.

Подпись автора

хай не славою, Бог там з нею.
як присягою на шаблях,
мої предки владали землею:
їм належала ця земля!

Гермиона кивает. За то время, пока мужчины обмениваются своими любезными репликами, которые похожи на список из набора по проведению переговоров для чайников (она не уверена, что такое существует, но во многом, в архивах Сопротивления существует всё), дыхание её выравнивается, и собранность дергает её за края одежды, приводя в чувства. Никому сейчас не нужна её поспешность, если Гермиона сможет детально записать ритуал, изучить и, что важнее, повторить, снова и снова, тогда от неё будет прок.

Всё остальное не для ушей высшего руководства.
И уж тем более не для Фламеля.

— Хорошо, — она откладывает пергамент на стол, переключаясь с ритуала на другой ритуал, куда более понятный.

Конечно она знает об этом, теория отпечатана в её сознании где-то между боевой магией и рецептами пирогов, но практика всегда оказывается волнительнее, особенно когда дело касается такой сильной и совсем малость опасной магии. Её палочка поднимается выше, скользит по точке соединения их рук, прежде чем тонкая светлая нить не вырывается, плотно фиксируясь. Для Гермионы весь процесс занимает жалкие секунды и легкую вибрацию в пальцах, но она ощущает отголосок магии где-то внутри, даже когда отходит назад, кивая вновь. Как заводная кукла, которая стояла в родительском доме и пела идиотские рождественские песни каждый год. Ключик тормозит, тело четко фиксируется и глаза снова впечатываются в происходящее.

Есть во Фламеле кое-что, незначительное, что Гермиона Грейнджер даже склонна уважать, — он тоже возвращается к процессу, как заводная кукла, как будто не было ещё минуту назад ультимативного обращение, как будто Тонкс не угрожал ему, как будто они все здесь не стоят плотным полукругом из неприятелей. Уважение быстро спадает, напоминая неудобную мантию, когда она вновь вспоминает, почему ему угрожали, почему они здесь собрались. Как легко, оказывается, ненавидеть гениальность, когда она работает не на ту сторону, превращаясь лишь в инструмент, которым ей самой перерезают пути к отступлению.

Руны пляшут перед её глазами, и она разрывается между желанием просто наблюдать, по-детски как-то, как наблюдают первокурсники за Хогвартсом, когда впервые туда попадают, и своей непосредственной миссией. Миссия, конечно же, пересиливает, и она даже успевает наспех зарисовать процесс, буквы петляют, умещаясь со всех сторон вокруг картинок, будто бред сумасшедшего. Когда она поднимает взгляд снова, ритуал уже завершен, никаких фейерверков, никаких даже опознавательных знаков (записать сбоку — нет внешних проявлений вокруг рун, выцветание), это почти смешно, как всё выглядит так просто, — взял и оборвал всю связь, и её как и не было никогда.

Волосы выпадают из прически. Гермиона делает пометку, и ещё одну, и ещё, пока на пергаменте не остаётся свободного места вовсе, в промежутках не расползаются кляксы, а её пальцы не затекают от силы, с которой она сжимает перо, но звук обращения заставляет её отвлечься от собственных мыслей. Всё ли она записала? Достаточно, чтобы с этим работать, слишком детализировано, если задумываться.

— Да, это было очень познавательно, — лишь отвечает она, не придавая голосу никакого оттенка. Не благодарит Фламеля за бесценный опыт (по большей мере, это теперь его обязанность, а не жест доброй воли), не задаёт лишних вопросов и не спрашивает, а можно ли ей уже идти домой? Но всё равно касается плеча Андромеды в поддерживающем жесте, а может тихо поздравляет её с выходом из этой магической тюрьмы. Теперь всё будет так, как надо, им понадобится какое-то время, чтобы довести всё до идеала, но начало было заложено здесь и сейчас. И это начало будет новой главой для всего Сопротивления.

А там, глядишь, и у неё будет повод гордиться собой.

— Всё в лучшем виде, — это уже летит в сторону Тонкса, подтверждая предыдущие слова. Она не может сказать, не разорвет ли Андромеду на части, если она решит трансгрессировать, не вспыхнет ли помещение каким-то опознавательным знаком, не поднимутся ли они все на воздух в секунду, — ритуал, воспроизведенный Фламелем, же не может быть вот настолько продуманным? Она достаточно осторожна, чтобы быть готовой ко всем вариациям.