Рабастан Лестрейндж не верил в судьбу и случай. Власть которую он держал в своих руках, казалась многим естественным плодом наследия имени и силы чистоты крови, но сам он знал: за ней стояло умение облекать обстоятельства в выгоду, превращать личное в общественное, а общественное — в личное. Этот день исключением не стал.

Castillo de las Mareas встречал гостей величием сразу нескольких стихий. Здание, выстоявшее века на скалистом берегу Корнуолла выглядело так, будто само время привыкло подчиняться его стенам. Белый камень, местами тронутый серым солоноватым налетом, башни укутанные плющом и шелест океана, доходивший даже сюда, в глубину залов, создавали фон, в котором торжество свадебной церемонии становилось частью истории. Рабастан видел в этом символ, знак, которым и поделился с жадными до правды и сенсаций журналистами Ежедневного Пророка, Недели Магической Моды и Светской  жизни и еще нескольких газетенок помельче — его союз с Андромедой Блэк укоренился не только в крови, но и в камне.
— … укоренился не только в крови, но и в камне: в вековых стенах семейных усадеб, в печатях фамильных склепов, в гербах, выбитых в мраморе. Наш брак  соединение двух оснований — жилы крови и жилы камня. И потому, я воспринимаю наш союз не как частное событие, а как новый слой в фундаменте чистоты традиций, что веками держал доминион старых родов…
—  Министр, Вы говорите о браке как о новом слое в фундаменте традиций. Как Вы считаете, сможет ли союз с Блэками укрепить авторитет древних родов не только внутри Британии, но и за её пределами?
— Не видите ли вы противоречия в том, что, укрепляя доминион старых родов, вы связали судьбу с женщиной, дочь и муж которой оказались среди тех, кто открыто восстал против власти Тнмного Лорда?
— Не боитесь ли вы, что бывший супруг вашей жены и дочь могут использовать ваши брачные торжества как платформу для открытой провокации?
— Стиль миссис Лестрейндж, как и ваш, не оставляет равнодушным. Это отражение вашей личной эстетики или модный вызов обществу?

Рабастан улыбнулся сыпавшимся на него вопросам, скрипу пишущих перьев о пергамент, жадному блеску в глазах его окруживших, однако голос оставался ровным, слегка снисходительным.
— Позвольте меня извинить, я предпочел бы провести время с супругой — считаю важным не оставлять ее одну в такой день. Где-то здесь мелькал мой стилист, Кассий Верн, уверен, он с удовольствием поделится с вами деталями.
Мысли же Рабастана были совершенно другими, резкими, чёткими. Он помнил тот день, когда между приближенными к нему обсуждалась эта идея: брак с Андромедой не столько жест мести Теду Тонксу, новому главе Сопротивления, хотя при упрощении — да, в этом смысл тоже был и немалый. Это ход, продуманный до мельчайших деталей. Символизм для режима, для пропаганды: институт реабилитации имеет силу, чистокровные объединяются в отдельное сословие,  теперь Андромеда, соединяясь с ним, очищает своё прошлое, возвращается в канон «священных двадцати восьми».

Минист берет в супруги женщину, которая некогда была женой всего Сопротивления — нехилый удар по репутации старшего командования мятежников…

Искусно выверенная речь скрытая под ослепительным флером светского облика просвечивала истиной и была нацелена на тех, кто умел читать между строк.

Кивая то одному знакомцу, то другому, Рабастан неспешно выглядывал в гудящей толпе супругу, следовало сделать еще несколько колдографий с детьми. Несмотря на свои годы и испытания которым подверглась из-за брака с маглорожденным, Андромеда Блэк сохранила редкую гордую красоту лилии. Ту, что ощущается в каждом движении, в легкой грации жестов, в уверенности взгляда. Её облик излучал спокойную силу и внутреннюю стойкость: годы, прошлые потери не исказили, а лишь подчеркнули аристократическую утонченность, делая ее одновременно недосягаемой. И все же… Рабастана интересовал только сегодняшний результат. А результат ясен: союз заключен, символ создан, Сопротивление оскорблено. Остальное — последствия, которыми займутся другие. А Андромеда… всего лишь фигура на шахматной доске, лишенная для него всякой человеческой привлекательности.

Подхватив с витающего в воздухе серебряного подноса два бокала с шампанским, министр приблизился к стоявшей наособицу Каллисто.

— Чудесная речь.
Скупо, но емко похвалил он приближенную, протягивая ей бокал с пузырившимся в свете магических фонариков-светляков напитком. Отпил и отсалютовал Джону Долишу, не так давно повышенному до старшего аврора словно подтверждая его место в  этой игре внимания и власти.

Отредактировано rabastan lestrange (2025-08-23 00:38:26)

День обещал быть чудесным.
Возможно, для кого-то, свято верящего в глупости и неспособного видеть картину целиком. Для Каллисто же самым важным было, чтобы этот день не превратился в катастрофу. Впрочем, для этого она сегодня сюда и пришла. Ведь этим она занималась всю свою сознательную жизнь: предотвращала катастрофы, вуалировала тревоги, превращала их в аккуратные, правильные лозунги и возвращала обратно обществу, уже отшлифованными и безопасными. Сегодня работа была куда заметнее, чем обычно: свет от молний за окнами Зала Штормов отражался в линзах очков репортеров, в чернилах на их перьях и в их ненасытных глазах, уставленных на нее практически ежеминутно. Толпа журналистов кружила, как рой, каждый стремился урвать кусок слова, жеста, взгляда - чего угодно, что смогло бы подарить ему сенсацию. Каллисто держала себя привычно-безукоризненно: спина ровная, улыбка на губах мягкая, и в то же время холодная - как лучи солнца в морозный день.

Она знала, зачем идет сюда. Не питала ровным счетом никаких иллюзий, не надеялась быть просто гостьей, а ее речь, произнесенная на церемонии от лица близкой подруги и коллеги министра, была выверена до мельчайших деталей, и уже успела разойтись по десяткам блокнотов, передавая именно тот посыл, которого требовали обстоятельства. Но это безусловно не было концом, теперь от нее ждали комментариев, намеков, афоризмов, которые можно раздуть в заголовки. Здесь не было представителей изданий, которые яро или скрытно противились режиму, тем не менее даже одобренные ей самой издательства мечтали заполучить хоть что-то пикантное и интересное, чтобы выделиться на фоне других. Невольно вспоминались недавние события с облавой в типографии и передачей пленников, и те лозунги, что сверкали с сопротивленческих газетах и до, и после всего этого балагана. Тогда им удалось унять бурю в самом ее зародыше, но Каллисто знала, что в мире, в котором они все вынуждены были жить, нельзя было верить своим глазам. Предатели были повсюду, сочувствующие сопротивлению то и дело появлялись тот тут, то там, отравляя систему изнутри, и полагать, что уничтожение одной партии листовок с призывами ненавидеть режим Темного Лорда что-то сильно изменило было бы по меньшей мере глупо.

— Госпожа Эйвери, как вы считаете, сегодняшний брак укрепит авторитет старых родов за пределами Британии? —
— Авторитет не знает границ. Древние чистокровные семьи Британии связаны со множеством заграничных родов по всему миру не только близкими знакомствами, но и кровью, и брак подобный этому наверняка порадует многих. —

— Госпожа Эйвери, были ли у вас сомнения в правильности этого союза? —
— Сомневаться — значит ставить под вопрос решения Министра Магии, а вместе с тем и нашего Лорда. Лично я не допускаю даже мысли, что два таких умных, опытных волшебника могут принять совместное неправильное решение. Неужели вы считаете иначе?  —

— Госпожа Эйвери, как вы отвечаете на обвинения, что всe это — показное действо? —
— Показное действо - это фейерверк. А союз двух древних фамилий - это фундамент, на котором строится наше общество. —

— Госпожа Эйвери, вас не тревожит, что Сопротивление воспримет этот союз как вызов? —
— Если Сопротивление видит вызов в чужом счастье — это лишь доказывает, что у них нет своего. Разумеется, Министерство допускает, что ревность и обида нового главы Сопротивления толкнут его на необдуманные поступки, и все-таки разве нам стоит думать о чувствах грязнокровки, когда речь идет о восстановлении имени древнего священного рода? —

Вокруг тем временем уже расходились развесистые слухи: о драгоценностях невесты, о наряде самого министра, о политическом подтексте брака. Каллисто чувствовала, как слова множатся, как ветви дерева, которому все равно, в какую сторону расти. Но она лучше многих знала: важно не остановить этот рост, а придать ему нужную форму. На ней было платье глубокого, почти ночного оттенка, переливавшегося в лиловый в отблесках магического света. Фотографы то и дело ловили ее движения, и Каллисто слегка меняла разворот плеч или наклон головы, точно дирижируя своим образом.
На миг ее сознание скользнуло назад, к детству, к дому, где вместо материнского тепла была лишь вечно нависшая над ее головой тень. Мать умерла при ее рождении, и вся жизнь Каллисто проходила в попытках доказать, что ее существование оправдано. Отец и братья не гнушались гнобить ее в открытую, обвиняя в убийстве матери и при каждом удобном случае бросая в лицо обидное: «лучше бы умерла ты, а не она». В те годы она часто пряталась в библиотеке, среди тишины книжных полок и страниц, что могли подарить ей ощущение тепла и уюта, которого так не хватало в их семейном поместье. Ее тайным увлечением было вырезать на полях книг узоры, превращая скучные страницы в загадки, карты, лабиринты. Ей казалось, что если пройти все линии до конца, можно найти ответ на вопрос, зачем она здесь. С тех пор привычка искать скрытое между строк осталась навсегда. Возможно это и помогло ей стать той, кто она есть сейчас? Возможно, ей стоило бы поблагодарить отца..?

На пальце холодило кольцо с сардониксом: артефакт «Vox Sincerum», унаследованный от бабушки. Оно слегка нагревалось при лжи собеседника. Сегодня жар исходил почти от каждого разговора с репортером, но Каллисто лишь улыбалась, позволяя им верить в собственную ловкость. Толпа суетилась подобно ежикам в жухлых листьях, кто-то неловко пробовал пробраться ближе, стараясь ковылять между коллегами, и она сдержанно усмехнулась: в зале хватало охотников за сенсациями, но ни один не способен был дотянуться до ее уровня и поставить ее в тупик. Она умела отвечать так, чтобы слова расходились эхом, и именно это сейчас и происходило. Но когда вопросы начали постепенно меняться, а репортеры высасывали их из пальцев в надежде на последние крохи пикантных подробностей, Каллисто подняла руку в хорошо известном всем им жесте.

Достаточно.
Она сказала все, что только можно было выжать из этой темы, и теперь собиралась провести хотя бы остаток вечера в тишине и спокойствии, и возможно даже станцевать с кем-то вальс.

Как раз когда она осталась одна, а кольцо на пальце наконец перестало пылать, Каллисто заметила Рабастана, идущего в ее сторону с двумя бокалами. Чуть склонив голову в знак признательности и за напиток, и за похвалу, она сделала несколько жадных глотков прежде, чем ответить.
— Спасибо, господин Министр. Впрочем, мне кажется, это не должно вас удивлять, после стольких то лет совместной работы. — Она улыбнулась теплее, чем репортерам, но осталась привычно сдержанной. Каллисто всегда соблюдала субординацию, особенно на публике, даже когда речь шла о мужчине, который имел ее на своем письменном столе. Тем не менее, она никогда не сомневалась в проделанной работе, потому могла позволить себе отпускать определенные комментарии, которые другим могли бы показаться дерзостью, зная, что ей за это ровным счетом ничего не будет.
Из толпы ловко вынырнула Алекто, и улыбка Эйвери стала еще теплее, чем прежде.
— Определенно. — поддержала она кузину, когда та сказала о том, что личное редко удастся совмещать с общим делом. — Конечно, все свадьбы чистокровных можно считать нашим общим делом, но эта свадьба - совсем другой уровень. —
На похвалу Кэрроу она снова учтиво кивнула.
— Спасибо, дорогая, я рада, что меня слушали не только репортеры и журналюги. — Она весело усмехнулась, намекая на то, что чужие речи зачастую никто не слушает, особенно когда они не касаются тебя лично. Когда же Алекто задала Рабастану вопрос о его новоиспеченной супруге, Каллисто невольно обвела взглядом зал в попытках рассмотреть единственное на этом празднике белое платье. Когда же поиски не увенчались успехом, ее взгляд вернулся обратно на министра, и она слегка обеспокоено нахмурила брови. Случайность, или очень плохой знак..?

Отредактировано callisto avery (2025-08-24 20:41:24)

Подпись автора

- Точно ебанулись, - подтверждает Шеймус, скептически разглядывая массивную золотую оправу зеркала, в орнаменте которой осьминожьи щупальца переплелись в страстном объятии с… хвостами русалок? Или просто каких-то рыбёх? Бредятина в любом случае. Нет, ну, в том, что аристократы эти долбаные на всю голову ебанутые сомнений вообще нет, конечно. Хотя реплика Финнигана с тем же успехом может относиться и ко всему сегодняшнему мероприятию. Под рёбрами всё ещё ощущаются тычки ронова локтя (как пить дать, не только из-за интимной тесноты под мантией-невидимкой), а желудок сводит в предвкушении очередной порции оборотки и того, кто совсем скоро выйдет из соседней кабинки… И всё-таки похлеще дурно пахнущего зелья внутри бурлит азарт. Слишком много времени прошло с последней нормальной заварушки, Шеймус засиделся в тылу, оказавшемся ни хера не тихим и безопасным пристанищем, как кое-кому хотелось бы, а расшатанным домиком, который обвалился ему на башку всеми тремя этажами и чердаком. Так что возможность разнести чей-нибудь позолочено-мраморный мирок в буквальном смысле – это просто лучшее, что может быть.

Дверь кабинки, в которой он закрывается для очередного превращения, хлопает слишком громко, и Шеймус, поморщившись, заставляет себя успокоиться. Ещё слишком рано, первый пункт программы – выпить Оборотное с заранее припасённой светлой прядкой и превратиться в образец хаффлпаффского простодушия и благожелательности, каким мистер Эрнест Макмиллан обычно предстаёт перед приличным обществом, ничего не подозревающим о прекрасно поставленном хуке этого квиддичного магната. На вкус же милый Эрни отдаёт прокисшим молоком и мокрой шерстью, ну, это в дополнение к обычному потрясающему букету оборотки.

Переведя дух после малоприятной, но давно привычной трансформации, Шеймус быстро поправляет края пиджака и мантию, убеждаясь, что ничего нигде не топорщится и не выдаёт парочку спрятанных под одеждой сюрпризов, и уже готовится выйти из кабинки, когда снаружи доносится короткий разговор и глупое девчачье хихиканье. Грёбаные Уизли, мать их. Джордж, который должен был предупредить о помехах, и Рон, как будто бы не знакомый с собственной сестрой. Матерясь про себя, Финниган дожидается щелчка замка по соседству, и только тогда выходит из своей кабинки, а затем и из туалета.

Сердце ёкает, когда он находит взглядом – как всегда, легко и сразу – пламенеющую у колонны шевелюру и её обладательницу, точнее, скрывающегося сейчас за родным лицом другого Уизли. Смотреть на Джинни, а видеть вместо неё кого-то чужого, пиздец как непривычно, и внутри поднимается буря протеста от одной только мысли, что так теперь может быть всегда, но Шеймус давит его в зародыше, не позволяя себе отвлекаться. Он застывает на месте и делает глубокий вдох, гоня от себя всё лишнее. Сейчас он Банши, перед ним стоит конкретная задача, и, своя или чужая, лидер или нет, Клио первая ему голову оторвёт, если позволит личной драме похерить операцию. Так что широко улыбаемся, окидываем тоскливо-любующимся взглядом (тем самым, который он каждый раз боится обнаружить на фотографии в «Пророке», но с упорством мазохиста продолжает просматривать светскую хронику) «жену» своей сегодняшней оболочки и, подойдя ближе, аккуратно, не нарушая приличий и границ терпения Рональда, приобнимаем её за талию.

- Ну что, миссис Макмиллан, пойдём отдадим дань уважения хозяевам этого вечера? – предлагает Шеймус негромко, наклоняясь –больше обычного – к уху «Джинни». Вырывающаяся изо рта каша звучит достаточно убедительно, чтоб сойти за шотландский говорок настоящего Макмиллана: на тренировку акцента ушла львиная часть их ограниченного времени на подготовку к сегодняшней операции. Финниган, конечно, не собирается болтать слишком много, но, если придётся раскрыть рот в этом образе, он уж точно не намерен спалиться так тупо, как те придурки из фильма, на который они с Джинни ходили в кино. Шеймус опять отмахивается от тянущего чувства внутри – как будто бы это хорошее воспоминание вместо патронуса готово призвать дементора – и направляется в зал с каким-то очередным пафосным названием, где предполагается праздновать сегодняшний фарс.

Церемония проходит с помпой и размахом, как же не похвастаться трофеем. Шеймус старательно держит лицо Макмиллана вежливо-равнодушным, и почти не задерживается взглядом на невесте, не желая думать – очень неплохо представляя – что сейчас должен бы чувствовать Тед. Зато – насколько это позволяют приличия – цепляется за протезы жениха, чувствуя, как в груди разливается теплом самодовольство.

Что же да светской тусовки после, хватает и пяти минут, чтобы Шеймус порадовался, что обычно не участвует в подобных маскарадах. От вычурных нарядов и насквозь фальшивых улыбок гостей мутит, но якобы вдохновляющие речи упивающихся чувством собственной важности разряженных придурков в сто раз хуже. Вся эта болтовня о крови, камнях и прочие якобы многозначительные метафоры вызывают только одно желание: взять молот побольше, да разъебать нахер и фундамент, и крышу заодно, когда там уже. Хорошо хоть, что местное сборище заглядывает в рот и глотает – или успешно делает вид – каждое слово министра и прочих шишек, так что Финнигану в основном и впрямь достаточно просто посветить рожей Эрни да прогуляться по залу, якобы восхищаясь убранством, а на деле оценивая обстановку и прикидывая возможные укрытия. А если откосить от светской болтовни не удаётся, то оказывается достаточно многозначительно похмыкать в разговорах о квиддиче, заверить, что миссис Макмиллан уже чувствует себя гораздо лучше, почти отошла от осенней трагедии и, разумеется, они планируют – ёбнуть тебя мордой вот в этот поднос с тарталетками, любопытный урод – стать настоящей семьёй в ближайшем будущем, а миссис Лестрейндж – побудет ею где-то пять минут – само воплощение элегантности, это точно. А ещё новоиспечённую жену их доблестного министра что-то не видать, но этим наблюдением мистер Эрнест Макмиллан, конечно же, делиться ни с кем не намерен.

- Этот вечер точно войдёт в историю, надеюсь, у тебя хватит слов, чтобы его описать, пьянь, - произносит Шеймус с добродушной усмешкой Эрни и, подойдя к Майклу, приветственно хлопает бывшего одноклассника по спине. Корнер тут на правах местного летописца, так что пока козыряет собственной физиономией и, разумеется, отыскивается неподалёку от официанта с подносом, полным разнообразного бухла. Финниган подхватывает бокал с чем-то алым и переводит взгляд за окно, где в очередной раз сверкает ветвистая молния, - Я, конечно, понимаю, что это всё магия, но так и кажется, что вот-вот громыхнёт по-настоящему, - бросает он задумчиво, якобы обращаясь к излюбленной всеми британцами теме разговоров о погоде, на деле же предупреждая, что пора менять костюмчики и переходить к следующей части плана. 

Подпись автора

джинни ♥

Пять минут героизма, два часа срочного лечения - именно так можно было объяснить пропажу свежеиспеченной миссис Лестрейндж, которая стойко, как настоящая мученица отстояла рядом с ним церемонию, а теперь благополучно пропала из вида, явно зализывать собственные раны на кровоточащей гордыни. Миссис Лестрейндж - как же ему нравилось звучание этого стратегического хода. Как вкусно оно ложилось на язык, напоминая о сладкой мести и одержанной победой над Тедом. Тонкс... не имя, а нелепый звук, недостойный стоять рядом с ее именем.

- Да, действительно, - со сдержанной улыбкой в половину живого лица кивает Рабастан на слова Алекто. - И даже не пришлось дожидаться равноденствия. Приятное можно по чаще совмещать с полезным, а личное с общим. Только не стоит забывать, что личное не может стать общим, а вот общее как раз наоборот.

Иногда, в компании прекрасных дам, которые смотрят ему в рот и ловят каждое слово на ходу, как лягушки мух, Рабатан позволял себе пофилософствовать. Чаще всего за его словами не стояло ничего, но секрет состоялся в том, чтобы произносить их с таким томным видом, и таким намеренным тоном, что слушатели затаив дыхание невольно цеплялись за каждое слово и искали в нем двойной смысл. Вот и сейчас, он произнес эти слова не отводя холодного взгляда от глаз Алекто и в последний момент резво перевел взгляд наполненный смысла на Калисто. Пусть принимают это как хотят, его это не касалось. Он уже хотел было отойти и продолжить свой круг социального общения, выслушать еще ряд поздравлений в свой счет - все таки сегодня его вечер, его заслуга, все его, но тут Кэрроу опять подала голос.

- Миссис Лестрейндж отошла поправить прическу. Она хочет произвести незабываемое впечатление на наших гостей и поразить всех во второй раз своим выходом. - Не особо стараясь скрыть свое недовольство от такого вопроса, ответил Рабастан.

Неужели Алекто считала, что он не заметил отсутствие собственной жены рядом с собой. Именно в этот момент Андромеда должна была покорно держать его под руку и плохо скрывать как ее передергивало от протеза, но при этом заставлять себя улыбаться и томно смотреть на гостей несущих ей комплименты из под длинных тяжелых черных ресниц. Ее безупречное свадебное платье должно было тихонько шуршать при каждом их шаге и это доставляло бы Рабастану бесконечное удовольствие. Отпечаток ее багряной помады должен был быть на чертовом бокале, который он сжимал в правой руке чуть сильнее с каждым напоминанием, что миссис Лестрейндж не было видно. Сочным хрустом бокал разлетелся на осколки, а Рабастан перевел яростный взгляд с Алекто на Калисто, на Долиша, который стоял в сторонке, но все-таки в радиусе слышимости, как и полагалось хорошему псу.

- Найдите ее и приведите сюда. - Это было сказано дамам. - Проверь, что все тихо. - Это в сторону Долиша.

Над разбитым стеклом и пролитым напитком уже суетился официант, протирая министра магии и распинаясь извинениями, как будто именно он разбил бокал об железную руку Рабастана. Лестрейндж отмахнулся от мальчишки и вернул своему лицу непринужденную улыбку, оглядывая своих гостей. В одном углу стояли Малфои, Нарцисса старательно избегала его взгляд, явно зная, что только ее благоразумие в молодости спасло ее от нынешней участи старшей сестры. Мальчишка Малфой и его супруга смотрелись слишком тоскливо и Рабастан сделал себе заметку поговорить с Драко по делам и вытащить его из проклятой больницы. Он конечно не успел пообещать Люциусу ничего за мгновение до чертового взрыва, но все равно чувствовал какую-то отдаленную ответственность над мальчишкой и как упорно он старался загрязнить благородное имя Малфоев своими вирусами.

В другом углу комнаты виднелась рыжая голова Уизли, который держался за собственную жену как за спасательный круг. Она была слишком хороша для такого дебила как Перси, который должен был благодарить режим каждый день утром и вечером за то, что тот ему обеспечил, включая такую очаровательную супругу. Еще одна заметка поговорить с Алистером на счет Уизли - Рабастан был одним из немногих, которые были против принятия третьего сына Артура в приближенный круг. Да, клеймить предателя крови Уизли темной меткой тоже являлось глубоко продуманным ходом на шахматной доске режима, но Рабастан должен был быть последним дураком, чтобы довериться ему. Этих Уизли слишком много, а количество, даже второстепенного качества, не стоит недооценивать.

Наконец-то его взгляд упал на собственное продолжение рода. Отправив приближенных искать Андромеду, самому не оставалось ничего кроме как подозвать к себе детей и подготовить их к фотосессии года - одна большая, счастливая семья во главе великой нации - еще одна заметка шепнуть Калисто этот заголовок для газет. Левой рукой он нащупал за пазухой ручку серебряного кинжала, который всегда носил с собой еще со времен Хогвартса. Этот нож не представлял собой ничего особенного и Мерлин знает, стоил меньше галлеона, но для Лестрейнджа он имел особенное значение, ведь его ему подарил брат на тринадцатилетие. После его смерти, Рабастан пообещал себе, что этим же кинжалом зарежет того, кто был в ответе за смерть его брата. Правой металической рукой он подозвал к себе детей.

Не каждый герой доживает до аплодисментов. Кажется, у магглов есть какая-то похожая цитата, вроде: не все герои носят плащи. Смысла ее Каллисто правда никогда не понимала, да в целом и не стремилась, однако саму себя к числу героев безусловно причисляла. В конце концов, она ведь героически выдерживала все нападки журналистов, с улыбкой на лице выходила из самый неприятных ситуаций и зачастую вытаскивала режим из полной задницы, обращая все сложности в демонстрацию силы и власти. Ну и конечно же, особого геройства требовал суровый, переменчивый нрав их Министра, с которым Эйвери уже не первый год работала рука об руку. Потому, даже когда лопнувший в руках Рабастана бокал треснул совсем рядом, она не растерялась, мгновенное подхватывая упавшее на мраморный пол самообладание волшебника.
— Ох, простите, господин Министр, я такая неуклюжая. Надеюсь, вы не поранились. — нарочито громко произнесла она, оборачиваясь так, словно осматривает, не испачкан ли дорогой костюм ее начальника. Не хватало еще, чтобы репортеры почуяли неладное.

Подняв голову, она взглянула в глаза Рабастана, безмолвно призывая его взять себя в руки. Когда же по прошествии нескольких секунд все любопытные взгляды вновь вернулись к своим прерванным звоном стекла разговорам, Каллисто отступила и посмотрела на свое запястье, на котором из-за малюсенького пореза выступила багряная капелька крови, да на официанта, который опустился вниз в позе несуразной лягушки, раздвинув длинные ноги, чтобы удобнее было собирать осколки. Палочки им, по всей видимости, на время работы носить запрещали, а ведь это значительно упростило бы задачу. Впрочем, Каллисто понимала: безопасность превыше всего. Кто знает, что там на уме у этой недалекой, резво скачущей по залу обслуги.

— Как прикажете, господин Министр. — ответила женщина кротко и кивнула в тон вопросу кузины, наблюдая за тем, как Рабастан удаляется прочь. Она знала его, как облупленного, и прекрасно понимала, что его поведение - результат внутренних переживаний, которые, к его удивлению, оказывается есть не только у него одного. Министр любил пускать пыль в глаза, разглагольствуя о высоком, которое не всегда даже связывалось в цельную мысль. Как сегодняшние рассуждения о равноденствии и личном, что не может стать общим. Или наоборот..? Один Драккл его разберет. Тем не менее, не смотря на маску вежливого добродушия, которую Лестрейндж так старательно натягивал на свое изуродованное лицо на протяжении всей свадьбы, его истинная сущность все-таки вырвалась наружу, когда из-за вопроса Алекто он на секунду потерял контроль. Конечно, благодаря стараниям Каллисто катастрофы удалось избежать, но разве кто-то поблагодарил ее за очередной спасение собственной задницы?

— Думаю, задавать лишние вопросы пока не стоит, это могут неправильно понять. Давай просто пройдемся по залу, посмотрим, что удастся узнать. — ответила Каллисто, плавно двигаясь вслед за Алекто по блестящему полу, придерживая кузину под руку так, чтобы их проходка не вызвала никаких подозрений. Ни к чему указывать и другим гостям на вполне очевидный факт того, что виновницы торжества уж слишком давно не видно. Лицо ее оставалось неизменно спокойным и приветливым, на губах играла легкая улыбка, но глубоко внутри ее терзали сомнения, которым рассуждающая вслух Кэрроу только добавляла оснований. Уж не придется ли им иметь дело со сбежавшей невестой? В этом случае даже профессионализма Каллисто, пожалуй, не хватит, чтобы прикрыть ожидающий их пиздец.

— Надеюсь, эта Андромеда просто закрылась где-то и горько плачет от безысходности. — раздраженно произнесла волшебница, склонившись к уху родственницы так, чтобы никто не смог подслушать их разговора. — Все остальные сценарии, что приходят мне в голову, грозят закончиться грандиозным скандалом. —

Скользнув взглядом в сторону гостей, на которых указывала Алекто, Эйвери лишь задумчиво поджала губы. Уизли никогда ей не нравились, уж слишком надоедливо-простоватыми они были для чистокровного семейства. Еще до установления нынешнего режима, когда юной тогда волшебнице доводилось сталкиваться с Артуром и его супругой, она думала о том, как жаль, что семья, удостоившаяся чести попасть в список священных 28, так наплевательски к этому относится, позволяя себе жить и выглядеть так, как это делают они. И пусть с тех пор утекло много воды, Артур и Молли больше не мозолят ей глаза, а их дети (ну, те из них, что выжили) после определенных усилий преданы режиму, воспринимать их как-то кроме недостойных оборванцев Каллисто была просто не в силах. Даже эту самую Джинни, что теперь являлась звездой квиддича и женой очень состоятельного мужа.
— Чтож, кажется, сколько ее в Триаду не отправляй, и сколько дорогих побрякушек на нее не надевай, а она навсегда останется самозванкой в нашем мире. Только посмотри, как она стоит. Будто не чистокровная леди, а какая-то простушка из подворотни. Тут никакие богатства не помогут. Хорошо хоть в зубах не ковыряется. —

С трудом отводя взгляд от рыжеволосой волшебницы, Каллисто скользнула глазами сначала по ее супругу, а после по парню, что разговаривал с ними. Она уже видела его раньше, и не раз, он частенько бывал среди тех, кто задавал ей свои остроумные вопросы. Среди других его, пожалуй, выделяло лишь то, что он частенько беспардонно пялился на ее зад. Впрочем, разве его можно было винить?

Вся троица, договорившись о чем-то, вдруг направилась к выходу из зала, что заставило Каллисто на мгновение нахмурить брови и прислушаться, но расслышать удалось разве что как шуршит рядом чье-то идиотское платье. Она уже было хотела высказать интерес относительно того, куда это они направились - в конце концов прошлое Джинни Уизли говорило громче любых ее публичных появлений. Но Эйвери быстро одернула себя, отворачиваясь и прилагая усилие, чтобы придать своему лицу прежнее беззаботное выражение. В конце концов, подружка Поттера прошла перевоспитание в Триаде, и ставить под вопрос его успешность в присутствии Алекто было бы как минимум некрасиво, а как максимум - попахивало паранойей. Потому Каллисто поспешила отмахнуться от ненужных мыслей и вновь сосредоточиться на приказе министра.
— Ну что, ты ее видишь? — спросила она у кузины, которая явно не теряла времени зря, скользя цепким взглядом по собравшимся гостям.

Подпись автора

- Я думаю, что ты долбоёб, - цедит Шеймус сквозь зубы, стараясь при этом не растерять видимой дружелюбности Макмиллана. Большую часть неминуемой корнеровской клоунады ему, как ни странно, удаётся пропустить мимо ушей. Над шпилькой про акцент он бы даже посмеялся, если бы был сейчас в собственной шкуре, ну а комплимент «Джинни» настолько вписывается в рамки приличий, что вообще не вызывает напряжения. А вот догадка о постельных делах ёбаного министра и его секретутки неожиданно – да. Не потому, что Финнигану есть до них какое-то дело (ну, разве что до того, что половина лица у Лестрейнджа какая-то слишком целая, да и вообще господин министр чересчур живой для его профессиональной гордости подрывника), а потому что у Корнера, как всегда, цирк с ослами вместо работы. И если они тут все сдохнут из-за его выебонов, Шеймус непременно найдёт придурка в аду и устроит ему весёлое посмертие.

- В следующий раз без руки останешься, - шипит «Эрни», легонько – и это ещё очень постараться надо, чтоб вышло именно так – ударяя по наглым граблям Корнера. Так, чтобы и сцену не устроить, и на место идиота поставить. Шеймус уверен, даже хаффлпаффец не сдержится, если кто-то начнёт распускать руки в сторону его жены.

Вот только Корнеру плевать на всё, и на их план, надёжный, как меры Дамлблдора по защите Хогвартса, в первую очередь. Финнигану очень хочется уебать об ближайшую колонну кретина, который тянет к выходу всю их не святую троицу разом, но, к счастью, Рон реагирует быстрее и уже разыгрывает сценку из репертуара «дамзель поплохело». Родные черты уж слишком натурально искажаются в болезненной гримасе, так что беспокойство на лице «мистера Макмиллана» вырисовывается неподдельное, и он вообще-то сам готов дать себе подзатыльник за этот идиотизм, но тут, наконец-то начинается настоящее веселье.

Когда по залу разносится громогласный вопль, Шеймус для видимости вместе со всеми прикрывает уши, а про себя усмехается – уж больно этот звук похож на его собственный позывной. Ему было, лет, наверное, семь, когда Фергюс рассказал про банши, во всех красках и даже лицах. Выдающимся актёром такой же малолетка-кузен – тогда, правда, казавшийся охренеть каким взрослым – не был, зато даром убеждения уже обладал. Да ещё и намекнул, что их одинокая мрачная соседка с пугающими пустыми (подслеповатыми, как он сейчас понимает) глазами на самом деле не та, за кого себя выдаёт. Так что образ костлявой визгливой ведьмы ещё долго пугал Финнигана до усрачки. Сейчас же пробирающий до костей крик вызывает только зуд предвкушения.

Помня инструктаж, Башни дожидается второй порции воя, чтобы наконец-то свалить из этого грёбаного зала и приняться за настоящую работу. Но вместо этого вокруг становится темно, как у взрывопотама в заднице, а где-то рядом раздаётся ругань «Джинни», возвещающая, что опять что-то пошло не так. Шеймус негромко ругается по-ирландски, всё равно в поднявшейся суматохе нихрена непонятно, кто, зачем и где, и под доносящиеся с разных сторон бесполезные сейчас люмосы перехватывает по-джинниному тонкое запястье всё ещё стоящего рядом Рона. Сейчас главное не потерять ориентацию в этой драккловой темени и добраться до правильной двери. Что оказывается не так-то просто, потому что такие умные, желающие свалить из зала, они, естественно, не одни.

В темноте чья-то шпилька проезжается ему по ноге, и Шеймус наконец-то может по достоинству оценить макмиллановские ботинки из драконьей кожи, в родных кедах он бы сейчас матерился от боли и скакал на одной ножке, сбивая невидимые столы и официантов с подносами (как, судя по звуку, уже кто-то сделал). Вместо этого он теснее прижимает к себе «супругу», бережно прикрывая её собой от столкновения с невидимыми препятствиями, и наконец, проскальзывает за порог, ловко пролавировав мимо спешащего внутрь аврора, охранника или ещё кого из их тухлой братии. По пути Шеймус заезжает локтем в бок какому-то пожилому господину, но это, конечно же, совершенно случайно.

Следующий логичный шаг для мистера Макмиллана, обеспокоенного состоянием своей и без того сейчас слабой здоровьем жены, это отыскать выход на свежий воздух. Да, пожалуй, вот эта вот невзрачная, сливающаяся со стеной дверца не слишком похожа на проход на какой-нибудь балкон, но каких только досадных глупостей не совершишь в панике…

- Я прибью ёбаного Корнера, - шипит Шеймус, сразу же, как только они оказываются в подсобке, отпуская Рона и отступая от него на максимально возможное здесь расстояние. Пошарив по карманам, Финниган отточенно-быстрыми, но не суетливыми, движениями откупоривает бутылёк с новой порцией оборотки и, добавляя в него заранее припасённый волос какого-то бедняги, чьим лицом придётся посветить, усмехается в сторону занятой тем же «Джинни», - У тебя ведь найдутся запасные штаны, дорогая?   

Подпись автора

джинни ♥

Много лет назад, когда Рабастан аккуратно и методично выстраивал свою карьеру, он работал в отделе Тайн, а именно в лаборатории Магии Времени, и то, что он там узнал о концепте времени изменило всю его жизнь. Возможно за счет своей молодости, а может быть в силу уверенности в собственной значимости, но Рабастан не смотрел на время как на поток реки, который стремился в одну сторону. Нет, он представлял себе время как ткань, чья плотность и направление зависят от воли. Его воли. И ее у него было с запасом. Поэтому годы проведенные в Азкабане его не тревожили. Время восстановления после теракта - тоже. И месяца ожидания, воплощая идеальный план мести в реальность, тоже прошли незаметно для Лестрейнджа. Время - это материя, из которой он соткал себе и окружающим судьбу, а значит он им управлял.

Это же время растянулось на вечность: в один момент он разбивает бокал в хрустальный песок, вокруг него все суетятся, торопятся выполнить приказ. Еще одно мгновение и его покорно окружают его дети, они собираются позировать для очередного портрета. Фотограф, который не доживет до момента печати этих колдографий, предлагает подождать новоиспеченную миссис Лестрейдж, не подозревая как эти слова станут его последними. Рабастан даже не пытается скрыть раздражение на половине лице, которое все еще способно выражать эмоции. Кастор торопиться загладить ситуацию - его послушание не перестает утомлять - и встает по правую сторону отца, ставил Поллукса слева: этот символизм не проходит мимо Рабастана, но ему абсолютно безразлично соперничество сыновей, иногда это даже полезно. Они с Рудольфусом... нет, не сейчас, не время. И до того как Кастор успевает решить куда поставить сестру, ткань времени  мнется и замирает на одно долгое мгновение: где-то со стороны одного из выходов из зала звучит пронзительный крик, на столько душерасщипляющий, что все бокалы в зале следуют примеру министра и превращаются в хрустальный песок.

Началось.

Ткань времени распускается и все начинает ускоряться и происходить на столько быстро, что Рабастан не успевает за всем уследить. Он только знает, что одна сторона зала это настоящий хаос, а другая погрузилась в кромешную тьму. И несмотря на суету, на крики, на растущую панику, на его губах кривая усмешка. Очередное ожидание закончено - они сделали свой ход, а значит теперь он может приступить к любимому методу любого уважающего себя политика - нападение лучшая оборона, а сопротивление начало первое, что еще остается господину министру, кроме как защищаться? 

- Уведите ее отсюда, - он толкает дочь в руки сыновей, не от большой заботы или любви, а потому что не хочет, чтобы они мешались под ногами.

Время опять играет с ним, снова замедлилось, позволяет Рабастану сделать круг, другой вокруг себя и оценить ситуацию. Гости перепрыгивая друг через друга, словно лани напуганные охотником, бегут к выходу расположенному в той половине зала, который не покрыт темнотой. Все бегут от него, но в один момент дверь какой-то кладовки распахивается и от туда появляется фигура, которая делает противоположное движение и направляется в центр зала. А в центре зала - он. Рабастан достает палочку и одним плавным, почти ленивым движением направляет ее на фотографа, который секунды назад высказывал свое непрошенное мнение:

- Империо, - заклинание со вкусом горелого сахара.

Фотограф, как хорошо управляемая марионетка, кидается на фигуру, которая в тот же момент посылает бомбарду в министра. К крикам и темноте присоединяется кровавый дождь, но Рабастан уже успел наколдовать щит, поэтому на него не попадают остатки фотографа. Вместо этого, продолжая держать протего перед собой, он снова осматривается вокруг. Всего происходящего слишком много, слишком громко, слишком... здесь, в центре зала. А значит что-то другое, потайное, едва заметное происходит там где его нет. Его эго не хочет допускать такого варианта - все сегодня собравшиеся здесь для него. Но если цель этого цирка он - то как они посмели отправить каких-то самоучек, которые даже толком не могут выполнить убийство. Это непростительно, он заслуживает большего, и сопротивление это знает.

- Найдите мою жену, сейчас же! - его приказ, несмотря на суматоху, крики, визги и все остальное, ясно и четко звучит поверх всего и те, к кому он обращается, знают, что им лучше выполнить указание или не появляться ему на глаза.

«Если бы мы понимали, что делаем то, вероятно, никогда ничего бы не делали» — однажды сказал ему Джордж. Эта фраза пролетает в голове у Рона как комета, когда темнота включается по щелчку, а за ней начинается настоящая вечеринка, которой министр со своими подпевалами вряд ли ожидал сегодняшним вечером. Несмотря на то, что происходящее выбилось из-под чуткого контроля командора, Рон не лишает себя удовольствия по-идиотски захихикать, слыша, как затихают скрипки и арфы, а вместо них зал наполняется топотом множества ног, вскриками, щелчками заклинаний и звоном посуды и дорогого сервиза. Уизли надеется, что все устрицы, улитки и прочая дорогая и невкусная еда также останутся на полу, потому что на свадьбе следовало бы подавать какой-нибудь коддл из жирной колбаски и плюющегося маслом бекона, от которых Финниган бы из штанов выпрыгнул, а не все это склизкое безобразие.

Уизли позволяет Банши в роли заботливого благоверного буквально вынести себя (непривычно ощущать свое долговязое и мускулистое тело как что-то маленькое и настолько легкое) из зала. Только оказавшись в кладовой, заранее подготовленной Майклом (золотой галлеон ему за сообразительность, этот засранец не совсем потерян для общества) Уизли позволяет себе сплясать джигу (буквально, подобрав полы длинного платья).

— Закрой рот и работай! — ворчливо, но беззлобно огрызается Рон, останавливаясь. Еще не хватало, чтобы лоботряс и пьянчуга Корнер учил его жизни - не дорос до такой чести. Уизли, конечно, и сам прекрасно знает, что обосрался, но вовсе не потому, что притащил на себе нашпигованное шутейками близнецов ожерелье, а потому что оказался гребанным дальтоником. Все должно было идти чуть по иному плану, но произошедшее, тем не менее, не настолько страшно, насколько страшны были бы подозрения, вызванные уходом троицы посреди веселья, а затем последовавший за этим переполох. Нужно было быть совсем долбоебами, чтобы не связать в простую логическую цепочку эти два события, но у Корнера от травы, видимо, напрочь деформировался мозг.

— И штаны, и рубашка, и даже трусишки, — заявляет Уизли, засовывая руку по самое плечо в недра бездонной сумочки. Порывшись в ней с крайне задумчивым выражением лица, он и впрямь достает два комплекта одежды: один для Финнигана, а второй для себя. Палочку сестры он меняет на палочку волшебника, чьи волосы аккуратны свернуты в кусочек «ежедневного пророка» за минувший месяц.

— Ты просто неисправим, — бурчит он, стараясь не смотреть на Корнера, трансформирующегося в обнаженную деву с изумрудными глазами, хотя пара упругих грудей в тесной каморке маячат где-то прямо у него перед носом.

Уизли выпивает свою порцию зелья, слыша, как платье Джинни начинает трещать по швам из-за раздающейся в стороны грудной клетки и утолщающихся конечностей. Обернувшись высоким коренастым волшебником, он неловко выбирается из наряда, тщательно пряча атласные оборки и нижнее белье в сумочку, а затем переодевается в грубую рабочую робу. Портер овцы на стене насмешливо поглядывает за толкающейся локтями троицей.

Наконец, они покидают свое маленькое убежище, чтобы сходу ринуться в бой. Приказ Теда был предельно ясным: не дать пожирателям и министерским служащим помещать проведению ритуала, а значит, перекрыть доступ в северное крыло огромного отеля. До него путь и без того был неблизким, поскольку владения мистера «пикантные усики» представляли собой несколько квиддичных полей, но береженого бог бережет, как сказал бы Тонкс.

— Напусти на него понос! — кричит он Корнеру, видя как его бомбарда не достигает цели. Истеричное, какое-то дикое веселье током проходит по венам Уизли. Он так давно не был в бою, так давно не раскидывал разящие заклинания направо и налево, что забыл, как приятно вибрирует в руке волшебная палочка, как накаляется от магии древко. Рон весь превращается в инстинкт - примитивный инстинкт охотника, кричащий в самые уши: «убей или будешь убит». Он вертится на месте юлой, наводя больше суматохи, чем причиняя кому-то реальный ущерб: летят куски мрамора, осколками разлетается хрусталь и стекла, чудом сохранившиеся после вопилок, дыбится рытвинами зеркальный пол, пенится выливающийся из графинов пунш.

Майки смеется.

Под свист заклинаний, глухого стука мрамора об пол, звона стекла, разлетающегося в разные стороны, и громкого «напусти на них понос» от Рона, смеяться почему-то очень легко. За своей уже наполовину разрушенной колонной Корнер чувствует себя почти как дома — отправляет в нокаут посмевшего подползти поближе волшебника в темно-бардовом костюме — кто это блять вообще такой? — успевает сделать глоток рябинового отвара, потому что большой кусок гранита уже успел смачно проехаться по лицу и залить кровью всю правую сторону.

В общем, под этим куском камня Майкл вполне мог бы поставить палатку, зажечь огонь, и продолжать кидаться заклинаниями в разные стороны — если рай существуют, то только такой.

— Сука! — все еще смеясь, выпаливает Корнер, когда прямо над его головой пролетают красные искры — буквально в считанных миллиметрах, Майклу даже кажется, что он чувствует запах своих шикарных золотистых волос.

— Вы знаете, сколько сил и средств уходит на это лицо и волосы, гондоны?! — вот он знает. Он провел целый вечер с журналисткой Патрицией Дженнар, или «можешь звать меня просто Триш, я фанатка Сереночки, и у меня куча косметики», блять. Удивительно, что даже полукровке с маглорожденным родителем можно так легко промыть мозги — ты же буквально подтверждаешь, что ты никто и нигде, и свою Сереночку сможешь увидеть разве что с самой дальней скамейки, предназначенной как раз-таки для таких отбросов общества. А родители твои вообще шваль, посмевшая нарушить все незыблемые законы, и решившая размножиться по — фу, блять, фу, нахуй — любви, а не по статусу. В общем, Майки не узнал от нее ничего интересного, кроме того, что из слизи жаб получается отличная маска для волос, и теперь он подумает дважды прежде, чем запускать руку в девчачьи волосы. Да и в принципе с Триш было так грустно, что они даже не поебались. Он просто ее вырубил, забрал волосики, шмотки, и стер память. Все по методичке.

В сторону собравшейся вокруг министра толпы снова летит заклинание — в этот раз Конфринго, которое определенно во что-то (или кого-то?) врезается. В зале вспыхивает огромный всполох огня, который быстро рассеивается, а гранит и пыль снова разлетаются в стороны. Корнер почти уверен, что, если доживет до завтра, будет весь день вытаскивать из разных неожиданных мест мелкий щебень. Уже несколько кусочков чувствуется в кедах, достаточно много засыпало за шиворот, стоит ему поднятья — на пол высыпаются блестящие осколки.

Майки медленно выглядывает из-за укрытия, выискивая взглядом дальний выход из зала — как раз тот, до которого успели добежать и съебаться самые умные члены собравшегося здесь общества. Ну, собственно, вот и все — пора сворачивать лавочку, Корнер вполне себе справедливо предполагает, что самые рисковые ребята решили остаться обороняться, и пусть ничто им в этом не помешает.

Он находит взглядом Рона, или Шейма — хер знает кто из них кто, кивает в сторону дальнего выхода, мол, «я пошел, посадишь мне на памятник развратную феечку», и, скастовав дезиллюминационные чары, и на всякий случай взяв в свободную руку мешочек с порошком мгновенный тьмы, двигается к столам, медленно перебираясь от одного к другому, и при этом стараясь никого не задеть — даже валяющихся без сознания неудачников официантов — чтобы не спалиться, и не попасть под случайное заклинание.

Когда удается подобраться достаточно близко — Майкл садится за столами примерно в пяти метрах от министра и компании — сжимает мешок с порошком сильнее, и направляет палочку на камень прямо над входом в зал.

Кто не успел…

— Бомбарда Максима, — от волны пыли, грязи и кусков гранита становится нечем дышать. Майки зажмуривается, чувствуя вибрацию по всему залу. Он слышит, как кричат люди, и только благодаря этому вспоминает, что все еще находятся совсем рядом с ними, в паре метров — за парочкой еще чудом оставшихся в живых столов.

Подождав пока пыль осядет, и убедившись, что выход из зала перекрыт огромными глыбами, он выхватывает из мешочка немного порошка и, даже не приподнимаясь, кидает его в сторону гула толпы — куда-то через плечо — для еще большего хаоса и попытки удачно съебаться, а то его нынешняя позиция, пусть он и под чарами, довольно слабовата. Тем более, что Бомбардой он буквально выдал себя с потрохами.

Отредактировано michael corner (2025-12-08 21:29:59)

Подпись автора

финичка заинька ❤