Табита Гамп с детства знала, что фамилия у неё хорошая, хотя слово «хорошая» в доме родителей, конечно, никогда не употребляли. Хорошими могли быть манеры, портвейн, почерк приглашения; фамилия Гамп просто существовала, причём существовала несколько дольше, чем большинство людей, с которыми её приходилось обсуждать. Где-то среди семейных портретов висел Улик, первый министр магии, имелись Блэки в родословной, какие-то двоюродные прапрабабки с невероятными именами и целый набор умерших родственников, которых мать Табиты умела упомянуть за ужином таким образом, словно присутствующие лично были знакомы с ними и теперь только притворялись, что забыли. В детстве Табита принимала всё это всерьёз, лет в пятнадцать начала посмеиваться, а к двадцати пяти обнаружила, что по-прежнему автоматически поправляет людей, неправильно произносящих имя какого-нибудь прадеда, и это открытие показалось ей несколько обидным.

Внешне ей тоже удивительно шла роль девушки из старой семьи, что временами казалось Табите почти насмешкой. Рыжие волосы, на солнце приобретавшие тот медный оттенок, который в живописи смотрелся значительно благороднее, чем утром перед зеркалом, светлая кожа и лицо, которое незнакомые люди охотно принимали за надменное, хотя, возможно, всё дело состояло лишь в привычке чуть щуриться, когда она внимательно слушала собеседника. Красивой она себя считала без особенной драмы: в хорошие дни вполне, в плохие предпочитала не исследовать вопрос слишком подробно. Табита любила одежду, умела выбирать украшения, испытывала совершенно искреннее удовольствие от дорогих духов и при этом могла полчаса убеждать приятельницу, что покупает их исключительно потому, что дешёвые вызывают головную боль, а позднее смеяться над собственной попыткой выдать тщеславие за медицинскую необходимость.

Так она вообще довольно часто с собой и обходилась — наблюдала чуть со стороны, словно между ней самой и любой её эмоцией непременно должен был находиться ещё один человек, способный всё заметить, назвать и при случае высмеять. Табита могла посреди разговора обнаружить, что улыбается мужчине не потому, что он особенно остроумен, а потому, что он ей нравится, или во время очередного спора с матерью вдруг услышать в собственном голосе материнскую интонацию и после этого сердиться ещё сильнее, уже не вполне понимая, на кого именно. Иногда она считала эту внутреннюю дистанцию признаком ума, иногда подозревала, что это всего лишь удобный способ никогда не погружаться в происходящее настолько глубоко, чтобы оно действительно могло причинить боль.

Людей, которые были в чём-нибудь абсолютно уверены, Табита недолюбливала ещё со школы, а последующие годы только снабдили это предубеждение аргументами. Англию успели спасать, очищать, защищать, освобождать и снова спасать, причём каждый новый спаситель неизменно объяснял, что предыдущий сделал всё совершенно неправильно. Табита слушала подобные разговоры с тем особенным утомлением, которое испытывала рядом с человеком, слишком подробно пересказывающим собственный сон, и вовсе не мечтала изменить страну, предпочитая куда менее возвышенное желание — чтобы страна хотя бы ненадолго перестала менять её жизнь.

Разумеется, именно этого она получить и не могла. Происходящее проникало к ней не столько через газетные передовицы и официальные заявления, сколько через мелочи, от которых было значительно труднее отмахнуться: кто-то переставал приходить на семейные ужины, чьё-то имя родители больше не упоминали, письма старым знакомым вдруг хотелось перечитать дважды перед отправкой, хотя ничего предосудительного там не было, а в разговорах появилась новая осторожность, которую никто не называл осторожностью. Вместе с ней возник и совершенно невыносимый интерес окружающих к будущему самой Табиты, причём если раньше родственников занимало, кем она станет, то теперь, видимо, этот вопрос сочли закрытым и переключились на куда более важную проблему её замужества.

Самое досадное состояло в том, что сама идея брака Табиту вовсе не отталкивала. Она не мечтала о свадьбе и даже считала большинство свадеб утомительными, особенно чужие, однако могла довольно отчётливо представить себе какое-нибудь утро через десять лет, когда за столом сидит человек, которого она знает настолько давно, что способна определить его настроение по тому, как он ставит чашку. Иногда ей хотелось детей, а иногда, особенно после визитов к кузине с тремя маленькими сыновьями, желание это бесследно исчезало на несколько недель, что Табита считала вполне естественным. Всё это могло бы оставаться обычной человеческой неопределённостью, если бы окружающие не принялись с раздражающей уверенностью объяснять ей, чего она должна хотеть, когда именно и в какой последовательности, после чего сама мысль о правильном браке начинала казаться почти оскорбительной.

Работала Табита в лондонском аукционном доме, занимавшемся старыми магическими вещами, и место это подходило ей значительно лучше, чем она когда-то ожидала. Там пахло пылью, воском, старой бумагой и иногда чем-то совершенно неопределимым, если предыдущий владелец предмета имел пристрастие к экспериментальной магии. Табита занималась происхождением вещей, проверяла наложенные на них чары, составляла описания для каталогов и постепенно приобрела привычку обращаться с серебром, тканями и старой древесиной терпеливее, чем с большинством людей, поскольку предметы хотя бы редко пытались притвориться чем-то иным.

Старые вещи нравились ей не потому, что были непременно прекрасны, — огромное количество старинных предметов Табита находила откровенно уродливыми, — а потому, что уже пережили большую часть того, что могло с ними случиться. Их владельцы женились, умирали, разорялись, меняли убеждения, исчезали за границей и ссорились с детьми, тогда как шкатулка продолжала оставаться шкатулкой, если только её не отдавали человеку с палочкой и чрезмерной уверенностью в собственных хозяйственных чарах. Через аукционный дом проходили и человеческие истории, но обычно в достаточно приглушённом виде: одни семьи неожиданно начинали продавать вещи, которые ещё год назад называли неотчуждаемым наследством, другие вдруг покупали слишком много, кто-то приходил лично, кто-то присылал секретаря, а некоторые лоты сопровождались таким количеством оговорок, что уже по ним становилось ясно, насколько нежелательно интересоваться происхождением предмета.

Табита обычно и не интересовалась. Ей вообще нравились формулировки вроде частной продажи, смены владельца, семейных обстоятельств и прочих выражений, которые делали неприятные вещи гладкими и почти бесцветными, подобно хорошо выглаженной скатерти, под которой можно было спрятать пятно и продолжать ужин. Однажды, однако, среди поступивших предметов она увидела фарфорового гиппогрифа, довольно уродливого даже по меркам своего времени, с чересчур тонкими ногами, нелепо гордой шеей и голубоватой глазурью, которую кто-то когда-то счёл хорошей идеей. Табита узнала его почти сразу, хотя не видела около десяти лет, потому что в четырнадцать они с Эвелин пытались заставить фигурку летать, разбили окно, а на основании осталась тонкая косая царапина.

Эвелин к тому времени исчезла из её жизни почти незаметно. Кто-то говорил, что семья уехала, Табита приняла объяснение без особенного интереса, потому что люди в последние годы вообще часто куда-то уезжали, и только теперь, перевернув гиппогрифа и увидев ту самую царапину, внезапно почувствовала неприятную необходимость соединить два факта, которые до этого вполне спокойно существовали отдельно. Она всё-таки не стала ничего выяснять, а через несколько дней фигурку продали, причём покупателя Табита вскоре забыла, зато ещё долго помнила старый ковёр в гостиной Эвелин, прямоугольник солнечного света у окна и собственные исцарапанные колени после того, как они обе полезли собирать стекло до появления взрослых. Особенно её раздражало, что память всегда выбирала именно такие детали и отказывалась хранить только то, что было удобно.

К Сопротивлению Табита не испытывала ни романтического сочувствия, ни желания оправдывать его методы, поскольку слишком хорошо помнила погибших на квиддичном матче и все последующие разговоры о свободе, необходимости и неизбежных жертвах, после которых у неё неизменно возникал один и тот же вопрос: почему жертвами почти всегда оказывались люди, не принимавшие участия в подобных рассуждениях. Официальная власть нравилась ей не больше, особенно те её представители, которые рассуждали о порядке с выражением человека, назначившего окружающим неприятную лечебную процедуру и заранее уверенного, что благодарность обязательно придёт позже.

Поэтому Табита долго предпочитала считать себя человеком собственной стороны, хотя со временем начала подозревать, что независимость и удобная отстранённость могут выглядеть удивительно похоже, особенно если очень не хочется рассматривать разницу. Разбираться в этом она обычно откладывала на потом, тем более что после работы почти всегда находилось что-нибудь более приятное: вино, сплетни, бессмысленная покупка, мужчина, которого мать наверняка не одобрила бы, или просто вечер, во время которого никто не говорил о будущем Британии.

Ей нравились именно такие мелкие вещи, не предназначенные для истории, и долгое время Табита считала, что из них вполне можно составить независимую жизнь. Она хотела работать, ошибаться без катастрофических последствий, выбирать друзей по собственному вкусу, покупать ненужные платья, однажды выйти замуж за человека, которого полюбит сама, и не выяснять при этом, соответствует ли её решение ожиданиям семьи, государства или особенно деятельных родственниц. Постепенно, однако, она начала замечать, что всё чаще делает что-то не потому, что считает это правильным, а потому, что противоположный поступок создаст лишние трудности: не задаёт вопрос, чтобы не ставить человека в неудобное положение, не пишет старой знакомой, потому что матери это не понравится, соглашается на очередной ужин, чтобы не объяснять отказ, подписывает бумаги, содержание которых кажется совершенно обыкновенным только потому, что такие же бумаги уже подписали все остальные.

Ни один отдельный случай не был достаточно значительным, чтобы превращать его в трагедию, и, пожалуй, именно это тревожило сильнее всего. Табита никогда не собиралась становиться героиней и сама мысль о собственной героичности показалась бы ей смешной, однако ей хотелось хотя бы дожить до возраста своей матери и не обнаружить однажды, что все действительно важные решения были приняты за неё — одни семьёй, другие страхом, третьи обстоятельствами, которые она когда-то сочла временными и потому не заслуживающими сопротивления.

Иногда вечером, снимая украшения перед зеркалом, Табита вспоминала четырнадцатилетнюю девочку с разбитым окном, которая обычно хотела какую-нибудь глупость, но зато всегда совершенно точно знала, что именно, и относилась к той своей прежней уверенности со смешанным чувством снисходительности и зависти. Утром это чувство обычно становилось слабее, потому что начинался новый рабочий день, требовавший гораздо более простых решений, и Табита снова возвращалась к привычной жизни, всё ещё надеясь, что между этими простыми решениями не окажется незаметно одного такого, после которого уже невозможно будет убедить себя, будто ничего существенного не произошло.