“Учись нести ответственность”, — негромко говорит отец и, положив руку ему на спину, подталкивает вперёд. Себ опускает голову, чувствуя, как взгляд незнакомого мужчины с сурово поджатыми губами и сединой на висках останавливается на нём. Пальцы напоследок сжимаются вокруг уцелевшей детали вредноскопа, а затем он наконец заставляет себя вытянуть руку вперёд и раскрыть ладонь. Отец слегка стискивает его плечо, и после короткой паузы мальчишка всё-таки поднимает глаза.

“Мне жаль, что я сломал вашу вещь”, — его голос звучит тихо, но достаточно отчётливо. Он понимает, что после этих слов его точно накажут, и не двигается с места, даже когда давление с плеча исчезает. Секунды тянутся почти бесконечно, но в конце концов незнакомец лишь усмехается, глядя почему-то не на Себа, а на его отца. Злости из-за сломанного вредноскопа он, похоже, не испытывает и только отмахивается, когда мальчик пытается вернуть ему наконечник.

Спустя много лет тот по-прежнему валяется на столе у Себастиана в качестве бесполезной игрушки-напоминания. Но не о том, что последствий порой удаётся избежать, а о том, что нужно иметь смелость принять их, какими бы они ни были. Ему было пять, когда он впервые усвоил этот урок. В семь он уже признавал собственные ошибки, прежде чем взрослые успевали что-то узнать, в девять — начал брать ответственность не только за себя, но и за тех, кто младше, искренне считая, что, если кузен без спроса взял оставленную им метлу и влетел на ней в дорогую садовую статую, в этом есть и его вина. К десяти ему даже удалось несколько раз обыграть своего гувёрнера в шахматы — думать на несколько шагов вперёд постепенно входило в привычку.

Наверное, только дом Гринграссов всегда оставался местом, где Себ мог быть просто мальчишкой. Ребёнком — таким же, как Дафна. И, хотя воспитывали её наверняка не менее строго, вместе они совершенно не боялись получить очередной выговор от старших. Просто молча переминались с ноги на ногу, дожидаясь, пока их отпустят, и уже через час сбегали на улицу через окно, рассчитывая, что на этот раз уж точно никто не заметит — главное вернуться до ужина.

Тот день вряд ли запомнился бы Себу вообще, если бы не трагическая случайность, оборвавшая жизнь человека. А заодно и детство ребёнка, который слишком рано увидел смерть, представшую перед ним в своём самом уродливом облике — в виде поломанного тела, под которым растекалась тёмная лужа крови. Почему-то её было очень много… Откуда в человеке вообще могло быть столько крови? Казалось, именно этот вопрос он собирался задать, когда поднял голову и встретился взглядом с отцом. Но от шока первым вырвалось совсем другое.

“Это я сделал”, — голос сел и звучал едва слышно. По щекам скатились первые слёзы, которых он даже не ощутил — широко распахнутые глаза напряжённо следили за тем, как менялось выражение лица напротив.

“Я не знал…” — это было последним, что он сказал, прежде чем его схватили за руку и куда-то потащили. За спиной раздался крик Дафны. Наверное, и в двадцать лет Себастиан иногда задавался вопросом, почему она тогда закричала.

Произошедшее перечеркнуло годы давно спланированного для него будущего и заставило ребёнка взвалить на свои плечи вину, к которой он не был готов. Через несколько дней, ничего не объясняя, родители отправили его в Германию, к семье матери — сказали, что сейчас так надо. Так будет лучше. Возможно, в этой немногословности крылся способ его защитить — даже отец понимал, что он не может нести ответственность за чью-то случайную смерть, что для десятилетнего мальчишки это слишком большой груз. Но Себ воспринял их молчание иначе — для него оно стало одной из худших форм наказания.

В десять лет он оказался в чужой стране, в чужом доме, среди чужих лиц и чужой речи, думая, что это последствия его поступка. Вместо давно знакомой по рассказам школы — поступление в институт, о котором он почти ничего не слышал; вместо собственной комнаты с видом на территорию поместья — кровать в комнате младшего кузена; вместо друзей и знакомых — ещё больше уроков, теперь на чужом языке. Он привык — как привык бы любой на его месте. Но ощущение, что он всё ещё несёт ответственность за непоправимую ошибку, никуда не исчезло. Ему даже не хватило смелости спросить у отца, когда он сможет вернуться домой — слишком страшно было услышать не тот ответ.

Через пару месяцев он начал молча передавать матери письма для Дафны. Плотные конверты, запечатанные сургутом и перевязанные тонкой бечёвкой — словно больше всего он боялся, что кто-то прочтёт их раньше неё. Мать сочувственно поджимала губы, но не находила сил возразить — просто забирала их с собой и раз за разом возвращалась без ответа. Прошло около года, прежде чем она всё-таки решилась раскрыть ему правду — за день до этого сын передал ей очередное письмо с извинениями. Короткое, подписанное с несвойственной ему небрежностью, будто волнение в какой-то момент взяло верх. Как раз тогда он решил, что, если Дафна снова не ответит, он больше не будет её донимать — всё-таки она имела полное право винить его.

Но, как оказалось, она даже не знала, что он ей писал. На самом деле она просто его не помнила. Все неотправленные конверты, часть которых была аккуратно вскрыта материнской рукой, спустя много лет нашлись в его старой комнате — целая стопка, лежащая поверх пыльных книг. Может быть, там им и было самое место.

Себастиан остался в Германии на долгих одиннадцать лет. Не потому, что так захотели родители — потому, что однажды сам не захотел возвращаться. Дурмстранг, когда-то встретивший его мрачными стенами крепости, скрытой в никому неизвестных горах, со временем стал вторым домом — возле озера с длинной пристанью не раз приходилось учить скучные исторические параграфы, в гостиной, где пахло нагретым камнем и воском, постоянно кем-то затевались дуэли на палочках, на крыше, откуда просматривалась почти вся территория с огромным квиддичным полем, он впервые поцеловал девчонку. Годы, которые должны были тянуться бесконечно в ожидании очередного приезда родителей, пролетели в одно мгновение — и со школьной скамьи Себ поднялся человеком, успевшим построить в другой стране новую жизнь. Когда отец всё-таки позвал его обратно, он уже не был готов отказаться от неё — не ради того, чтобы вновь начинать всё сначала.

Прошлое перестало его мучить — за исключением тех редких вечеров, когда он снова мысленно возвращался в день трагедии, будто пытаясь понять, что можно было изменить. Повзрослев, он сумел отпустить постоянно преследовавшее его чувство вины и стал лучше понимать многие вещи, которые ребёнком вынужден был принимать на веру. Но у взросления была и другая неприятная сторона: он наконец-то смог полностью осознать случившееся. И теперь куда страшнее собственной ответственности за это Себу казался сам факт чужой смерти. Будто пытаясь хоть чем-то уравновесить ошибку, он подал документы в следственный отдел — надеялся, что спасённые жизни когда-нибудь обнулят этот долг. Родителей, казалось, не удивил его выбор — лишь отец выразил сухую надежду на то, что в скором времени он всё-таки вернётся домой и займёт положенное ему место в семье.

Три года спустя так и случилось. Новое британское правительство развернуло программу по привлечению волшебников из-за границы, а Флинты занимали слишком заметное положение в обществе, чтобы наследник одной из семей избежал внимания властей. Ему предложили продолжить карьеру в Британии на более чем выгодных условиях, сразу дав понять, что отказ принят не будет. Но к тому времени он принимал решение уже не только за себя — вместе с ним уехать предстояло его невесте, не получившей на это одобрения семьи. Возможно, её родители ещё тогда предвидели, чем всё закончится.

Свадьба прошла в Лондоне, встретившем их чередой непрерывных дождей. Себастиан смотрел Луизе в глаза и перед сотней гостей произносил клятвы, почему-то врезавшиеся в память настолько, что даже через несколько лет он мог уверенно сказать: он не нарушил ни одной. Он подставлял ей плечо и в горе, и в радости, заботился о ней в болезни и здравии, был верен и старался дать им с сыном всё, чего они заслуживали. Единственное, чего он не смог им дать, — это собственное время. Когда Луиза не могла привыкнуть к британскому обществу и чувствовала себя одиноко — Себастиан познакомил её с женой своего коллеги, но так и не узнал, что они не смогли найти общий язык. Когда она получила новость о своей беременности, ей пришлось ждать ещё несколько дней, чтобы сообщить ему — его график был настолько плотным, что дома он почти не появлялся. Когда она решила переехать к его родителям, чтобы они могли помогать ей с ребёнком — он лишь безразлично согласился, что так будет лучше. Когда она попросила его посетить с ними Хогсмид накануне Рождества — он забыл об этом и весь день провёл на работе, разгребая последствия рейда в Лютный.

Он не был плохим мужем — просто его не было рядом, когда она действительно в нём нуждалась. Останься они в Германии, возможно, всё сложилось бы по-другому, но, переехав, она оказалась в незнакомой стране, среди совершенно чужих людей — и Себ, который мог бы понять её лучше всех, тоже оставил её одну.

Она изменила ему. Может быть, от отчаяния, может быть, потому, что нашла кого-то, с кем не чувствовала себя настолько одиноко. Но, когда слухи об этом всколыхнули общество, Себастиан не смог простить. Или даже понять. До суда они почти не разговаривали — обоим было слишком сложно переступить через задетую гордость. Развод был неминуем — как, впрочем, и решение оставить официальную опеку над трёхлетним Николасом отцу. Луиза вышла из зала молча, провожаемая разочарованными взглядами бывших родственников, а потом ещё долго плакала на улице, держа в дрожащих руках сигарету.

Скорее всего, это должно было что-то изменить в Себастиане — заставить его пересмотреть свои взгляды на отцовство или задуматься над тем, почему его брак превратился в историю со страниц жёлтой прессы. Но он лишь глубже ушёл в работу, в очередной раз оставляя за дверью ошибку, которую нельзя исправить — и убеждая себя в том, что принял последствия. Сын продолжил жить у бабушки с дедушкой, хотя Луизе позволили регулярно его навещать. Отношения между ней и Себом остались холодными. Постепенно они научились избегать лишних встреч друг с другом и по возможности обходиться без совместных решений. Он чувствовал, что это неправильно, но не предпринимал попыток что-то исправить — да и думать об этом не было времени.

Редкие свободные вечера он всё чаще предпочитал проводить вне дома — выбирался к друзьям, которые традиционно заставляли его выпить за каждую пропущенную встречу, или на ближайший квиддичный матч, даже если тот не обещал ничего интересного. В школьные годы он сам целый сезон бредил профессиональной карьерой, пока его вдруг не увлекла идея пойти в следственный. Николас, недавно получивший в подарок детскую метлу, тоже завесил все стены плакатами с Татсхилл Торнадос и собирался однажды стать их вратарём — уровнем амбиций, очевидно, пошёл в отца. Теперь, когда они проводили вместе каждую вторую субботу, в нём всё чаще проявлялись черты Себа — от желания во всём быть первым до привычки упираться по любому поводу.

С годами всё это выстроилось в привычный ритм, который вернул ему ощущение контроля над собственной жизнью. Но, наверное, он уже должен был привыкнуть к тому, что жизнь, как правило, чуть сложнее шахматного поля. И, даже если тебе кажется, что ты просчитал её на несколько ходов вперёд, она всё равно найдёт ход, которого ты не предвидел.