voglio vedere un tornado abbattersi su una chiesa di domenica

Ночью он напоминает скульптуру, к которой хочется прикоснуться как к фонтану Треви. Розы Гелиогабала душат, падая с разверзнувшегося потолка. Холодная конвульсия. В его глазах — шелест измельченных раковин.

Человеку его статуса было обязательно поддерживать образ кулуарной чопорности, а его молчаливость воспринималась двойственно — профессионально необходимо или с раболепским уважением. Ричард никогда не вступал в прямые конфронтации, чтобы опровергнуть сложенное о нём мнение, в его семье было принято слушать сказанное с прямой спиной и сжатыми зубами, предвкушая удары ремня по рукам. Пропуская годы сквозь пальцы и касаясь пепельных вкраплений седины на висках, он научился отвечать сухо и чётко, даже не задумываясь о том, насколько в его суть въелось убеждение, что быть жестоким — его право. Матери и отцу претили проявления нежности, а также всё, что шло вразрез с непрактичностью. Поэтому он не получил навык думать о прошлом как о фундаменте настоящего.

В отполированном серебре на ужине в конце года он видел потерянную версию себя. У неё отчего-то был мёртвый взгляд выброшенного на портрет плачущей одалиски на плитке задыхающегося амура и смрад гниющих листьев из сада за семейным особняком. Учебный год закончился, и началась череда настоящих решений. Ричарду не нужны были друзья. Не нужны были женщины. И он сам был себе не нужен. Он крутил перстень на указательном и думал лишь о том, что если бы гуйя летала быстрее, была бы всё ещё жива. Прочитал перед сном.

Однажды мать ударила его по лицу, и Ричард понял, что это — резолюция. Вековые вазы, тёмное дерево мебели, разговоры ни о чём, требования быть взрослее, задёрнутые пыльные шторы, сгорбленные тощие домовики, требования быть достойным, ровно стриженный газон, чётность цветов вдоль тропы, требования быть нормальным, безвкусная скудность обедов, вечно холодный шёлк простыней, густая тишина с тиканьем циферблата, требования быть послушным — это проигранный протест. Он понял, что всегда думал, как хотел бы увидеть другое. А оказалось, что другого ему никогда не узнать. Наследие аристократии стало геометрией без до и после.

Когда он попросил её руки, тихо, коротко и с осторожностью первого шага на льду, его вдруг охватило чувство забытого смущения. Такого, когда он ещё ребёнком, скосив глаза, рассматривал бабочку, сидящую на его носу. Это чувство — страх потерять момент, который всё равно будет конечным. Он долго гладил её запястье и, кажется, не дышал, даже после того, как она согласилась и засмеялась. Ему сложно давалось вербальное, так что Ричард много недель после этого спал по несколько часов и был потерянным весь оставшийся день. Он дарил ей драгоценности, цветы, заколки для волос, всё, о чём она говорила и нет, и всегда просто склонял голову, протягивая. Когда у них родился сын, он был уверен, что получит наследника, полного такого же безаппелляционного солипсизма. Прошлое — фундамент настоящего. Он же выставлял требования, не вознаграждая их исполнение ничем, кроме кивков.

Однажды он осознал, что врал и продолжает врать с изысканной точностью. Он притворялся о том, что работа [отвергнутые трижды отчёты /нестыковки данных] не беспокоит, о том, что с родителями всё нормально [отец ни разу /дважды/ не покачал головой, мать ни разу не бросила вилку на стол], притворялся о том, что не видит, как жена засиживается за документацией и нервничает слишком много. Потом она сказала, что потеряла его. Ричард не хотел быть рядом с ней. Остался, касаясь её живота. У гуй из Новой Зеландии были разные клювы — для самок изогнутые, а для самцов прямые, совсем как у воронов. И тогда ложь вросла в него с корнями. Он читал ей об этом, пока она плакала.

Связь с Тёмным Лордом стала логичным продолжением всего посеянного семьёй. Если от него хотели грязи, он марал руки по локоть. Если хотели измученных свидетелей, доводил жертв до исступления. Он больше не видел лживых отражений, лишь горькость завянувших лилий в вазах по дому. И тогда в один из вечеров понял, что уходя убивать, он никогда не возвращался.

Он ни с кем не соперничал, уверенный безоговорочно в своём превосходстве. Так что когда он узнал, что дочь не его, скандала не было. Фамилия важнее крови, если её правильно произносить. В трещины полотна уже закрался ветер, и они делали вид, что нет. Говорили долго и скудно, ложились спать. Каллисто возвращалась, и Ричард общался с ней о делах Лорда, а потом оба притворялись, что ничего за стенами дома не существует. Ему было несложно — он видел это сотню раз.

Ричард всегда был терпким ворохом угасшего костра — едким и неискрящимся. Если на завтрак ничего не было, он не метал проклятиями, а просто проводил день без еды. Если его сотрудники сдавали отчёты позже положенного, он холодно благодарил их за проделанную работу. Он возвращался заляпанный кровью, ложью, другими людьми. Гуйи умерли навсегда.